«Поэзия — это проволочная боль, которую надо выговорить». Интервью с поэтом и бойцом Амиром Сабировым

 

Ему прочили карьеру в театре и видели в нём будущего филолога. Но он в 18 лет тайком бросил университет и отправился сначала в армию, а потом на войну. Что заставило молодого человека променять размеренную жизнь на «донбасскую грязь» и окопы? Омич Амир Сабиров, поэт и боец, чьи стихи высоко оценил Захар Прилепин, уверен: его путь от театральной сцены до передовой — закономерен. В откровенном разговоре с «Трамплином» он рассказал, как интернет в окопе спасает от отчаяния, зачем сегодня России нужны поэты с «сильным внутренним стержнем», способные протянуть руку помощи целому поколению, почему поэт для него — наследник шамана, а поэзия — главный лекарь «проволочной боли», как он на войне научился не думать о смерти и как этот опыт стал концентратом его внутреннего мира. А ещё — о фальшивом патриотизме, жизни на грани, своей благодарности Захару Прилепину и о том, кем он видит себя в будущем, которое наступит после войны.

Амир, давайте проследим ваш творческий путь. Расскажите, с чего началось ваше увлечение поэзией и какую роль в этом сыграла СВО.

Мне кажется, что Омск, изначально располагает к поэтическому духу. Для меня это начиналось как шёпот, который горячим шариком катался на языке всё детство и юность. Затем, при изучении литературы, это стало приобретать форму. А попадание на войну стало концентратом того, что было внутри. Всё, что происходило в голове, отразилось в текстах, которые внезапно оказались кому-то интересными. В целом, взлёт поэзии не был таким ярким, как, возможно, хотелось бы самим поэтам, так как поэты тоже зарабатывают на жизнь. Но в 2022 году произошёл огромный народный всплеск, связанный с началом войны и мобилизацией. Особенно это коснулось народа, который месит «донбасскую грязь». Поскольку я – часть своего народа, я считаю это закономерным этапом в понимании сути поэзии. Потому что, когда есть огромный моток проволочной боли, то поэзия – главный лекарь. Я понимаю, что это не универсальная потребность. Но если государство будет поддерживать поэзию, это может привести к её новому расцвету и появлению великих авторов и произведений. История показывает, что у нас есть богатые традиции в этой области.

Получается, вся моя жизнь, а мне 22 года, прошла под эгидой службы. Сначала я служил в театре — не работал, а именно служил. Во имя общего театрального блага, во имя зрителя. Сейчас служу Родине — и это закономерно. В суровом провинциальном театре, где я начинал работать, требовалась хорошая выносливость, особенно когда мы работали над спектаклями по выходным или в праздники. Физическая выносливость, приобретённая там, в итоге пригодилась на войне. Я, к примеру, застал полное отступление в 2022 году, отступление из Херсона, переход через Днепр. Киевские штурмы, отступления из Харькова… 

---

---

Сейчас я нахожусь на Волчанском направлении. В 2023 году был под Кременной, в Серебрянском лесничестве. В 2024 году началось безумное наступление по всему фронту, до освобождения Донецкой территории, с привлечением новых контрактников за большие выплаты. После этого война в целом поменяла свой контур, свои очертания. Если до штурма Авдеевки могли быть послабления, но во время штурма стали применять дроны и FPV-дроны, что полностью перевернуло мир войны. Если раньше можно было высадиться десантом за 4–5 километров от фронта и дойти пешком до позиции, то сейчас нужно высаживаться за 10–15 километров. Всё это вехи войны и мои вехи. Поэтому, оглядываясь назад, я не вижу противоречий в своём пути, так как главные принципы, которые я исповедовал в юности, – политические и исторические – остаются актуальными. И это помогает мне и стихи писать, и войну пережить.

Вы с детства были серьёзным не по годам. Откуда это стремление служить, а не жить обычной жизнью?

Возможно, это заложено в воспитании. Мои родители – замечательные люди. Мама преподавала русскую литературу, а отец был художником по металлу, кузнецом и тоже преподавателем. У нас всегда была очень тесная духовная связь. Мне рано начали доверять – я самостоятельно ходил в школу и справлялся со своими обязанностями. Это дало уверенность, что я не пропаду. При этом, несмотря на ответственность, я много времени проводил вне дома. Жили мы вчетвером в небольшой квартире, поэтому, наверное, я и искал простор для самовыражения в театре, кино, поэзии. Родители это видели, понимали и доверяли мне, позволяя развиваться в разных направлениях.

Ваш брат такой же? 

Да, безусловно. Он пошёл своим путём и стал геодезистом, изучает наши земли, опираясь на советские методики. Вообще, у нас в роду преобладают две профессии: геодезисты и кузнецы. Даже удивительно, что я не продолжил ни одну из этих линий. Геодезия – это работа в полях и лесах, и мой брат, как и мой дядя, выбрали именно этот путь. А от работы отца-кузнеца всегда веяло особой атмосферой, каким-то балтийским флёром.

Амир, давайте вернёмся к поэзии. Что на передовой лично вас вдохновляет на творчество? 

С 2024 года благодаря «старлинкам» Илона Маска на фронте появился стабильный интернет даже на передовой, под обстрелами и дронами. Это позволяет сразу же выкладывать стихи в сеть, что очень поддерживает и помогает не падать духом. Представьте, возвращаешься после тяжёлого дня, пройдя много километров за продуктами, в свой подвальчик, где есть интернет и работает генератор. Это отвлекает, даёт возможность занять голову чем-то, кроме войны. Это как постоянное переключение между поэтическим миром и военной реальностью, плюс возможность всегда оставаться на связи.

Что касается самих стихов, то, возможно, это уже вошло в привычку, но когда пишешь, находясь в подвале под землёй, немытый по несколько дней или недель, получается, как мне кажется, более искренне и живо. В целом, ощущаешь себя частью огромного, страшного механизма, который постоянно находится на грани поломки, но при этом выкарабкивается из этого состояния. А в «отпуске» растворяешься в мире обычных людей, наслаждаешься привычными радостями жизни – как, например, возможностью нормально помыться и сходить в туалет. И вот этот контраст, этот срез реальности добавляет стихам глубины и правдивости. Всё это рождается из обычной жизни, из мира вокруг.

Я думаю, что любому поэту или писателю военный опыт очень полезен. И не столько из-за постоянной близости к смерти – я её, признаюсь, в упор не ощущаю. Да, тяжело переживаю гибель товарищей, вижу много всякой жути, например, погибших штурмовиков. Но всё это, и хорошее, и плохое, так или иначе находит отражение в стихах. Это как с магазином, который сбрасываешь в подсумок для пустых магазинов на поясе, – также и все поэтические ощущения собираются и выплёскиваются на бумагу.

---

---

О смерти я стараюсь не думать. Ещё в 22 года я решил, что если постоянно думать о смерти, она неизбежно случится. Сначала, может быть, заберёт кого-то из близких, а потом подберётся всё ближе и ближе, пока ты не передумаешь. Я верю, что, меняя свои мысли и думая о хорошем, можно прийти к спасению.

Осознавали ли вы, насколько ваше решение пойти в армию, а затем на войну, может ранить близких? Почему вы не посоветовались с родителями? И что на самом деле стояло за этим выбором, помимо долга?

Это сложное переплетение множества факторов и обстоятельств. Я не могу сказать, что это было исключительно стремление к острым ощущениям. Скорее, это была внутренняя потребность познать мир во всей его полноте, ощутить эту первобытную силу, эту хтонь. Плюс, конечно, сыграл роль интерес к военной сфере: оружие, броня, возможность стрелять. Но для меня это никогда не означало просто убийство. В первую очередь – это защита. И я считаю, что особое внимание на войне всегда должно уделяться помощи местному населению. Это приоритет.

Мне, к счастью, не довелось участвовать в эвакуации мирных жителей, и, возможно, это помогло сохранить психику. Но я видел, как многие помогают продуктами и всем необходимым. И это важная работа, которая продолжается до сих пор. Я для себя выработал принцип, который, может, и не прописан в уставе, но обязателен для всех, кто со мной: строгое отношение к мародёрству. Я считаю, что за воровство гуманитарной помощи и издевательства над местными нужно наказывать по всей строгости закона.

Вы – больше поэт, солдат или гражданин? В чём вы видите свою главную миссию?

Понимаете, в России поэт всегда был фигурой, к которой прислушиваются, на которую смотрят с особым вниманием. Почти как поп-звезда, но в хорошем смысле этого слова. Меня раздражают современные поп-исполнители, которые незаслуженно купаются в славе и деньгах. Зачастую это просто пустые оболочки, но люди это потребляют, потому что это проще, и рынок диктует свои правила.

Если же говорить о поэтах в широком смысле, то здесь можно обратиться к традициям. Мои предки по отцовской линии, помимо кузнецов, были ещё и шаманами. А шаман в древности — это не только человек, проводящий обряды, но и общественный деятель, наставник. Поэт своим примером, своим творчеством вселял в людей надежду, давал им знания и пищу для размышлений. Для меня поэт — это человек с сильным внутренним стержнем, который своими поступками, стихами и интервью помогает другим, протягивает им руку помощи. Как рукопожатие с близким человеком, которое дарит тепло и поддержку. Стихи — это способ прикоснуться к душе другого человека. Но чтобы понять стихи, нужно иметь определённый уровень образования и уметь слышать.

В вопросах патриотизма сегодня, к сожалению, немало фальши. Взять, к примеру, Шамана, которого активно поддерживает государство. Возможно, он и искренний патриот, но его творчество, на мой взгляд, – это скорее отражение востребованного формата, некий растиражированный символ. И таких лжепатриотов, как и лжепацифистов, сегодня, к сожалению, немало.

Современная масс-медиа-культур, к сожалению, сегодня зачастую опошляет и упрощает поэзию. Мне это претит. Хотя я и понимаю, что люди зарабатывают, и это их право. Поэтому я считаю, что нужны грамотные государственные решения в сфере культуры. Кстати, я заочно окончил Высшую школу управления в сфере культуры при администрации президента. Я — простой рядовой, гранатомётчик, учился вместе с министрами культуры и директорами музеев. И поступил я туда благодаря своим стихам и активной гражданской позиции, статусу ветерана боевых действий. Хорошо, что государство поддерживает подобные инициативы. Я сейчас вступаю в Союз писателей России, и это тоже осознанный выбор, так как я надеюсь, что эта организация будет развиваться и меняться к лучшему. Уверен, нас ждут перемены в сфере поэзии и её влияния на общество. Думаю, эти изменения начнутся с федерального уровня и постепенно распространятся по всей стране. Где-то они будут заметны, где-то – не очень. Но в конечном итоге каждый должен сам прийти к пониманию этих изменений.

Что касается моего выбора… Мне всегда было сложно вписаться в обычную социальную жизнь, особенно в учёбу. Я всегда следовал своим желаниям. Поэтому армия стала осознанным решением, моим порывом. При этом, если честно, я не считаю себя «армейским» человеком в классическом понимании. Я дисциплинированно выполняю приказы, но у меня есть свой внутренний мир, который никак не пересекается с армейской рутиной. Забавно, что только недавно, в 2025 году, меня в роте стали больше знать как автора. А до этого я служил в двух подразделениях в спецназе и нигде особо не «светился», за редкими исключениями, когда читали стихи, которые нравились парням.

Ваша популярность во многом связана с Захаром Прилепиным. Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?

Да, всё началось с того, что я отправил свои стихи отцу, а он, в свою очередь, переслал их Евгению Николаевичу Прилепину. Впервые мои стихи были опубликованы в его блоге. Кроме того, он помог мне издать книгу. В 2024 году вышел мой первый сборник «Рай осиновый», и это стало возможным благодаря его поддержке. Эта книга открыла для меня двери в литературную среду России.

Он однажды сказал, что настоящего автора определяет объём написанного и масштаб поставленных задач. Эта фраза крепко засела у меня в голове. Чтобы творить, нужно ставить перед собой амбициозные цели и неравнодушно относиться к молодым талантам, к новым росткам. Думаю, Евгению Николаевичу было бы интересно увидеть новых военных поэтов. Это непростой путь, и он делает многое для того, чтобы изменить подход к работе с военными авторами. Он убеждён, что для того, чтобы военный мог написать повесть, роман или стихи, ему необходимо литературное образование. Без этого у нас не будет полноценной и достоверной памяти о войне.

То, что он опубликовал мои стихи, стало для меня сильным стимулом, дополнительной внутренней мотивацией. Я почувствовал, что не одинок в своём восприятии войны. Я вижу её не просто как череду отдельных событий, а как переплетение нитей, связывающих чеченскую, афганскую, Великую Отечественную войну и даже войну 1812 года…

---

---

Для меня Евгений Николаевич – это настоящий образец русского человека. Если проводить параллели с прошлыми веками, то он дворянин из народа, как Ломоносов, который самостоятельно пробился в писатели и достиг значительных успехов в политической жизни. Есть война, и он без колебаний идёт на войну, не ища никаких оправданий. Весь этот уникальный опыт в нём гармонично сочетается и даёт свои плоды. Недавно он выпустил новую книгу, и я был поражён, насколько выросло его мастерство в плане языка. В этом смысле Прилепин, конечно, потрясает. Я считаю его одним из немногих уникальных людей в нашей стране. Я ему безмерно благодарен за всё, что он для меня сделал. Без его поддержки мои стихи, скорее всего, никому не были бы нужны, и я бы, наверное, просто воевал в штурмовой группе.

Вас называют человеком, который должен формировать культуру будущего. Вы видите в себе эту миссию?

Честно говоря, я не знаю, каким будет наше культурное и социальное будущее, и не считаю, что обладаю даром пророка, чтобы его предсказывать. Я понимаю, что возложенная на меня роль человека, влияющего на культуру, – это большая ответственность, но стараюсь не зацикливаться на этом. Мне, прежде всего, интересно творить, а с ответственностью приходит и возможность для обучения и развития. К сожалению, многие военные, столкнувшись с трудностями и пережив потери, не могут адаптироваться к мирной жизни и впадают в зависимости. Я сам понял, что рано или поздно придётся возвращаться к обычной, нормальной жизни, поэтому бросил пить совсем. Мне нравится, когда голова ясная. Раньше на службе я не пил вовсе, а в отпуске мог сорваться. Но потом я задался вопросом: если я могу долго обходиться без алкоголя на службе, почему я должен пить в отпуске? Так, я полностью исключил алкоголь из своей жизни. Возможно, это было связано с желанием почувствовать свободу, ощутить то, что в армии запрещено.

О чём мечтаете? 

Ни о чём. У меня есть то, что дано Богом. Я благодарен за всё, что меня окружает, за возможность двигаться вперёд. Мне есть где погреться, поспать, есть что поесть… Если меня любят – я благодарен Богу. Поэтому я и дальше буду делать то, что мне по силам, работать дальше.

Амир, хотели бы что-то ещё что-то сказать читателям в завершении нашего разговора?

Мир очень отзывчив на любые запросы, просьбы, желания человека. Обращаясь к читателю как военный, я хочу, чтобы люди не были предвзятыми. Я сам с этим сталкивался. Я служу с ребятами из Дагестана, табасаранцами и так далее. И чеченцы тоже. В нулевых они чувствовали себя очень тяжело из-за постоянных терактов. СМИ выставляли их негодяями. Но все, кого я знаю, мои товарищи из Дагестана – умные, здравомыслящие люди. Такое предвзятое отношение – это очень тяжело. И сейчас существует предвзятое отношение к военным. Даже в кофейне, если ты в военной форме, можно увидеть пренебрежительное отношение. Я хочу, чтобы человек понимал, что предвзятое отношение к военным чревато не только конфликтом, но и негативной реакцией мира в целом. Это неправильно.

Я желаю всем мира, добра и успехов во всех делах!

Текст: Ирина Леонова

Фото: Александр Петров

 

Стихи Амира Сабирова
 

****

Утро —

обмыться бы, отстирать форму,

баню б горячую затопить,

поддать кипятка,

чтобы пар обжигал горло

и грязь выскакивала,

словно искры из-под молотка.

 

В сибирской глуши — поминают белогвардейцев ели,

тут был штаб Колчака,

от сыпного тифа солдаты гнили,

и язык исхудалый о времени пылком мелет,

как мы жили в советское время

и как нас любили;

 

веник дубовый бьёт по шрамам и коже,

әтәй, я уже не пацан,

и ни ты, и ни я не станем моложе,

видишь, полон патронов карман,

 

у меня будут дети, жена,

у тебя будут внуки,

и звать они будут тебя — бабай,

эта баня хмельная, белая,

смола, как от самокрутки.

Это наш русско-советский,

русско-татарский рай.

 

«Украина прогнила до пят,

говорю, — надоела солдатчина —

пару лет, и войне наступит конец,

то руками она, словно мать, от смертей отворачивала,

то дарила из списков покойных венец»

 

А на улице снегопад. Сугробы стоят по колено,

в них нырну с головой,

в ошпаренный рот запинаю

погоды лёд;

а в предбаннике колет тело рыхлое сено,

и луна в облаках спрятана,

словно икона в киот.

 

****

Русская песня — она от пепельной тоски,

от падучей тайги сибирской,

от одиночества

в архангельском поселении,

от кавказской ссылки

или воронежской торговли

под сенью рода

туберкулёзной кровью;

 

от соженного поля,

где пакуется темнота земляная

с усопшим телом,

где грозди шелковицы молят губы надломленные,

и греют ночью, как меловое пламя

окопной свечки,

где кормятся утром сечкой

и вечером гречкой,

— если кормятся вовсе —

 

и запивают холодной водой из колодца

пустые лёгкие, ситец горла,

где на встречной дороге к позициям —

в каждом Бог узнаётся,

 

хоть глаза,

словно дым фосфорный,

словно хлебная корка,

зависают порой над стаканом, залитым водкой,

и отсюда русская песня —

колыбелью, любовью и недомолвкой,

словно рана,

шипящая от пероксида,

словно руки, дрожащие после первого штурма;

и ярмо, и соха,

и второе дыхание перед открыткой,

гореплодкой она прокуренной

остаётся среди поддённой пыли,

когда снова вернёшься домой

и взмочишь губами её забытых запахов кожу —

Господи, спасибо,

что это лето прожил.

 

****

Бесхребетная осень на волю меня заговаривала,

молчат провода, и по рации тоже молчат,

ты целуешь глаза те

татарские, карие,

как волчица волчат.

 

Скоро выпадет снег,

а на северном фронте снег выпадает рано,

быстро тая, спечёт из листвы кутью

под распареным солнцем,

будь строка из псалма, из корана —

я её на ладонь отолью.

 

А за домом промзоны горбятся,

парки копеечные

в юных яблонях тонут, свежий асфальт у пруда —

воля дегтярная в отпуске,

ты идёшь на встречу.

На северном фронте рано придут холода.

 

****

Над белой пропастью глухой зимы

найди меня, ни тень не отпуская;

горчит любовь, углём нанесены

исчезнувшие контуры сарая,

полуразбитый дом сопит резьбой ,

и постовые мнутся возле окон —

то не стихи, а на крови судьбой

помаран ночи лунной локон.

 

Я из колодца подниму ведро

наполненное щепками, извёсткой,

и спрятана луна за дымоход,

безлюдный освещая перекрёсток.

 

****

Под голову камень положишь —

какие зарницы в поле,

и слякоть степная

с песчинками веток ныряет в обувь;

мороз длинноликий щекочет голень,

подвинешь рукой —

и сорный лёд превращается в крошево.

 

Мы остались с тобою наледью, проголодью девяностых,

/по теченью реки — ходят мёртвые/,

кружева вьют лицо, сажи россыпь;

память — она стекловата:

только потрогав, не прикасайся к ресницам;

посланный мерить века княжьим взглядом,

чтобы с ними проститься,

я смотрю в эту степь, когда зарница проклюнет,

— если мы не умрём, если нами Бог хороводит —

небесные дюны донецкие,

чалма фронтовая

и углеродных ворон масляные противни.