Николай Дубов – автор «взрослых» книг для подростков. Глава из второго тома книги «Имена, забытые Омском» Юрия Перминова 

26 февраля в 16:00 в конференц-зале библиотеки им. А.С. Пушкина состоится презентация второго тома книги Юрия Перминова «Имена, забытые Омском». Уникальное собрание литературно-исторических очерков о писателях, судьбы которых связаны с Омском, выпустило издательство Группы компаний «Трамплин». 

В новой книге автор Юрий Перминов продолжил масштабную исследовательскую работу по возвращению из небытия имён литераторов, чьи судьбы были связаны с нашим городом, показывая всё многообразие культурной жизни Омска в последние 100 лет. В этот раз дизайнерское оформление книги выполнила Елена Метченко. Подробнее о новой книге автор рассказал в своём эссе.

Один из очерков второго тома посвящён Николаю Дубову — писателю, который родился в Омске, а спустя годы написал пронзительную повесть «Мальчик у моря», где правда жизни, какой бы горькой она ни была, становится главным мерилом человечности. О том, как воспоминания о родном городе и встреча в кочегарке с «красномордым дядькой» повлияли на творчество писателя, — читайте на нашем сайте, где накануне презентации мы публикуем главу из книги (в сокращении).

Ранее мы публиковали ещё одну главу второго тома, посвящённую непростой судьбе Екатерины Курч, писавшей под псевдонимом Эк, тургеневской женщине, получившей своё напутствие от Чехова. Почитать главу можно по ссылке: tramplin.media/news/9/8028

Есть книги трудные, их так просто не забудешь. Правда, и читать их трудно. Так же трудно, как бывает – иной раз – трудно жить. Зато они делают человека взрослее…

Давно это было – когда бабушка моя, Анисия Тимофеевна Перминова, 1907 г. р., работала в кочегарке Омского училища гражданской авиации, а я только-только пошёл в первый класс, и с наступлением холодов узнал, что эта кочегарка отапливала и курсантскую столовую, и нашу четырёхлетнюю школу № 51, и что-то ещё многое в посёлке Авиагородка. В столовой, конечно, делать мне было нечего, а вот к бабушке забегал часто, иногда – вместе с Веней Шавиным, которому всякий раз «наглядно» объяснял, что моя бабушка – «главная по теплу», и только благодаря ей он справляется со своими соплями на уроках. Но однажды мы застали там какого-то важного мордатого дядьку в барашковой шапке и тяжёлом, будто из чугуна, пальто. Дядька был чем-то недоволен – выкрикивал непонятые слова и всё время вертел указательным пальцем…

Вечером отец принёс мне новую книжку, сказал, что купил по случаю, потому что она про море и когда-нибудь мы туда обязательно съездим. Книжка так и называлась – «Мальчик у моря». Читал я тогда медленно – только вечером следующего дня узнал, что есть такая рыба – камбала, что «кухтыль» – это такой поплавок, а потом «дошёл» до разговора мальчишки по имени Сашко с отсидевшим в тюрьме «новым рыбаком» Жоркой (воспроизвожу, понятно, по книге):

– А за что в тюрьму сажают?

– Кого как – за воровство, за убийство, по-разному...

– А тебя за что?

– За дурость. Начальника одного побил.

– Разве начальников можно бить?

– Некоторых следует, только не кулаками. От кулаков всё равно толку не будет, тебе же хуже...

– А за что ты его?

– Гад он был. Форменный самодур. Людей, можно сказать, мордовал...

Вместо слова «самодур» Сашуку запомнилось другое – «самордуй», и вот этим «самордуем» я мысленно окрестил красномордого дядьку, распекавшего невесть за что мою бабушку. Нет, подумалось, этот мужик в «чугунном» пальто и барашковой шапке – тоже никакая не советская власть, но чернильницы в кочегарке не было…

Действие повести охватывает несколько дней – в рыбацкой артели на берегу Азовского моря: бабушка умерла, и дома мальчика оставить не с кем. Мать Сашука, повариха артели, «вкалывает» на всю бригаду и не может, по существу, уделять сыну внимания. К тому же она больна: не долечившись, едет с рыбаками на промысел. Отцовское же воспитание заключается в том, что он периодически «дерёт» Сашуку «ухи». В течение небольшого промежутка времени с мальчишкой происходит много событий – весёлых, грустных и даже трагических. Сашуку откроется, что, оказывается, красивая тётя может быть злой и вредной, вроде как положительный, хозяйственный мужичок – подлецом и жмотом, а вчерашний уголовник – честным и справедливым человеком. Ещё раз – «Мальчик у моря». И в дополнение – издательство «Детская литература», серия «Школьная библиотека». Сам автор повести – Николай Иванович Дубов – говорил: «Все мои книжки продиктованы состраданием к детям, желанием помочь им войти в мир и понять этот мир, и взрослым, которые не глухи и не слепы, – помочь понять детей и научить хотя бы немного щадить их нетронутые души...»

Направленность повести «Мальчик у моря», её построение определяются одной репликой и одной мыслью Сашука: «Зачем плохие люди?» – спрашивает он. Да, а кем был дядька тот мордатый, которого мы с Веней Шавиным в кочегарке встретили? Бабушка тогда нам сказала, что он «лешак», ну пусть им и остаётся в моей памяти… А вот фильм «Какое оно, море?», снятый «по мотивам» повести в 1964 г. на Студии детских и юношеских фильмов имени М. Горького, мне удалось посмотреть несколько позднее. Рыбака Жорку, страстного поборника справедливости, взрослого друга маленького Сашука, сыграл Василий Шукшин – это была одна из самых любимых его ролей…

…Маленький герой повести «Мальчик у моря» спрашивает бывшего сидельца и хорошего парня Жорку: «А где он теперь, этот... самордуй?», и рыбак отвечает: «Самодур? Не знаю... Может, и сейчас в начальниках ходит…» Может, и сейчас…

Николай Иванович родился 22 октября (4 ноября) 1910 г. в Омске, в семье рабочих железнодорожных мастерских Ивана Харлампиевича и Анны Алексеевны Дубовых. Поэтому, во-первых, можно утверждать, что семья Дубовых проживала на Атаманском хуторе, чему далее в нашем очерке найдётся «прямое» свидетельство. Это некогда болотистое место, благодаря исключительному выгодному положению своему на пересечении двух торговых путей в несколько лет, со сказочной быстротой, выросло к 1914 г. в крупный торгово-промышленный пункт.

Крестили Николая в Свято-Троицкой церкви, пожалуй, одной из самых красивых в городе, находившейся на привокзальной площади, в месте, где ныне, а точнее, с 1959 г. стоит памятник вождю мирового пролетариата. На крещение сына администрация железнодорожных мастерских выдала Ивану Харлампиевичу и Анне Алексеевне материальную помощь в размере пяти рублей. Около церкви расположилось большое здание (первоначально – с 1898 г. – молитвенный дом во имя Казанской Божьей Матери, а ныне – Детская школа искусств № 4 им. Ю.А. Вострелова), занимаемое церковно-приходской («Соловецкой») школой для девочек и Вторым двухклассным начальным железнодорожным училищем для детей обоего пола, открытом в 1915 г. (содержалось на средства Министерства путей сообщения). Именно здесь Коля Дубов постигал грамоту, чистописание, арифметику и, конечно, Закон Божий, пока власть в городе переходила от большевиков к Временному Сибирскому правительству, затем к Верховному правителю Колчаку, после чего вновь к большевикам. Трудно сказать, как в таких условиях функционировал учебный процесс, но 2-й класс училища будущий писатель не окончил, поскольку семья Дубовых в 1922 г. перебралась в Киев, где к тому времени власть сменилась уже пятнадцать раз.

Заметим кстати, что сам Николай Иванович о родном городе впоследствии никогда не забывал, хотя и не упоминал его в своих произведениях – разве что в письмах. Так, прочитав сборник рассказов (для младшего возраста) своего многолетнего друга, прозаика и мемуарист Льва Разгона «Молодость Республики» (1976), присланный автором, Дубов разбирает книгу – в письме от 24 апреля 1976 г. – чуть ли не на «молекулы», особенно в части, касающейся бывшей белой столицы: «Картиннее всего ты наврал о моём родном городе. Никаких дворцов в Омске не было (теперь то, наверно, уже есть – бракосочетаний и проч.) и уже поэтому (по другим причинам тоже (выделено мной. – Ю.П.)) не мог Колчак заводить в “своём дворце” порядки как “царском дворце”.

Ни в бинокль, ни в подзорную трубу с низменного левого берега нельзя было рассмотреть, как на высоком правом берегу “катят к вокзалу автомобили и повозки с награбленным добром”. Кроме того, вокзал находился не в городе Омске, а в так называемом Атаманском хуторе – теперь Ленинск-Омский – (где мы и жили, отец работал в ж.д. мастерских). Хутор этот был, в сущности, даже не предместьем, а отдельным и немалым городом – с мастерскими, церковью, магазинами, гимназией, казачьими казармами, кинематографом, огромным речным портом (без всяких портовых сооружений), баками Нобеля (нефтяные баки Омской конторы «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель». – Ю.П.), базаром, депо, вокзалом и т. д. С вокзалом собственно город связывала ж.д. ветка в несколько вёрст, кажется, шесть. <…>

Далее у тебя “тёмной осенней ночью красноармейцы начали переправляться через бурный и холодный Иртыш на лодках, на плотах, на еле сбитых брёвнах”… Всё это очень живописно и драматично, только ничего этого, милый друже, не было! В октябре по Иртышу уже идёт шуга (это тебе не Центрально-Чернозёмная или Украина, а Сибирь-матушка!), а к концу октября происходит полный ледостав. 14 ноября лёд уже такой прочности, что по нему прошли бы и современные танки. На самом деле всё произошло не так, как ты описал. Ночью нас разбудил чудовищный удар: пытаясь остановить наступление красных, белые взорвали мост (от нашего дома на Лагерной улице – ближайшей к реке – он находился верстах в трёх, и мы, мальчишки, бегали потом смотреть). Впопыхах беляки взорвали его плохо, и он вскоре был восстановлен. В ту же ночь красные никуда и ни на чём не плыли, а пешочком перешли по льду и вступили в город, почему колчаковцы и драпали в такой панике.

Накостыляй своему художнику. Он что, окончательный дебил?»

К сожалению, не любил Николай Иванович писать «развёрнутые» биографии, в редких интервью ограничивался более чем скупыми сведениями о себе. Вот и хранящиеся в РГАЛИ автобиография, разного рода анкеты немногое прибавляют к тому, что находится в «открытом доступе». Объяснение сему находится в письме Дубова от 27 декабря 1974 г. Раисе Орловой-Копелевой: «Дело… прежде всего в том, что я “от младых ногтей” поставил над собой непреложный закон – не говорить публично и ничего не писать о себе и своей работе; коли заслужу того, скажут и напишут другие. Выспренно глаголить о себе считаю нескромностью и попросту делом неприличным. <…> Не знаю, может быть, у меня такая позиция идёт от понимания неполноценности, но, мне кажется, уж лучше такое понимание, чем мания величия. Как бы там ни было, я отклонял все предложения такого рода, и последние по времени – от издателя в Байрёйте, “Комсомольской правды”, “Вопросов литературы” и издательства “Современник”, которые затеяли двухтомную антологию “Лауреаты России”. Надеюсь, Раечка, что сказанное убедит Вас: я не капризничаю, а просто не могу выполнить Вашу просьбу, и Вы не обидитесь». (Несколько ранее, в письме Льву Разгону от 25 июля 1973 г. Дубов пишет: «Получил я письмо от Прокушева, директора издательства “Современник”, в котором он предлагает написать автобиографию в полтора-два листа для сборника “Лауреаты России”. Моё отношение к подобного рода сочинениям ты знаешь. Я ответил решительным отказом. <…>». В архиве же Льва Копелева находится недатированное письмо Дубова, свидетельствующее о том же – неизменном нежелании Николая Ивановича делиться с кем бы то ни было подробностями своей жизни: «…Года полтора назад я получил от мюнхенского издателя, Пауля кажется, Пауля Линца, письмо с просьбой прислать фотографию и автобиографию, т. к. он намеревался издать “Мальчика у моря”. Фотографию послал, а так как терпеть не могу писать о себе, то биографию свёл к нескольким строчкам».

Конечно, можно было бы предположить, что Николай Иванович не захотел откровенничать потому, что издатель представлял не «социалистический лагерь», а с другой стороны сам факт выхода книги советского писателя (не диссидента) в Западной Германии был явлением исключительным. Возможно, герр Линц – задолго до наших «перестроечных» литературных критиков, – ознакомившись с повестью «Мальчик у моря», пришёл к выводу, что «угнетение неимущих не исчезло в Советском Союзе – лишь приобрело иные формы». Тогда, конечно. Опять же, впервые повесть была опубликована в «Новом мире» (1963. № 6) – журнале, известном якобы своим «вольнодумием», поэтому она, как, впрочем, и другие публикации, вполне могла быть прочитанной и в Западной Европе. Другое дело, что нам не известно, чем руководствовался Пауль Вальтер Лист (1899–1989), принимая решение об издании «Мальчика у моря». Во всяком случае, сам Дубов совершенно точно не стремился обнажить «социальное неравенство в бесклассовом социалистическом обществе» (Зиман Л. Недетские проблемы детских произведений Николая Ивановича Дубова // Семейное чтение. 2009. № 4. С. 27), иначе, вне всякого сомнения, судьба этой повести была бы ничем не лучше судьбы «Находки» Владимира Тендрякова, убранной из номера по настоянию цензуры (№ 6 сдан в набор 26 апреля 1963 г., а подписан в печать только 26 июня 1963 г., тираж 167 тыс. экз.). Так что «вольнодумство» журнала пресекалось решительно, а вот нежелание Николая Ивановича делиться подробностями личной жизни распространялось на всех – отказал даже Копелевым, с которыми Дубова связывала многолетняя дружба. Раисе Орловой оставалось только сожалеть: «…не буду Вас уговаривать, только в объяснение скажу, что я-то совсем не ждала про “секреты мастерства”, а совсем иное – кусочек читательской автобиографии <…>. Получила больше 50<-ти> очень интересных, важных ответов, и все (за редким исключением) ответы – от хороших людей. Что естественно. Вот мне и жаль, что Вас не будет. А, вдруг, ещё пришлёте? Ведь всякое правило имеет исключение, прекрасно исключениями…» (РГАЛИ. Ф. 2880. Оп. 1. Ед. хр. 354. Л. 19).

Увы, не прислал… Вот и наше дальнейшее повествование будет лишено некоторой части информации о жизни Николая Дубова. Ну а герра Листа в 1964 г. наградили баварским орденом «За заслуги» – знаком признательности за выдающийся вклад в развитие Свободного государства Бавария и баварского народа, что, вероятно, никак не связано с повестью «Мальчик у моря»…

…В 1928 г., окончив единую трудовую школу II ступени, Николай Дубов устроился разметчиком на Киевский паровозовагоноремонтный завод им. Январского восстания 1918 г., начал сотрудничать с заводской многотиражкой, а затем стал её редактором, одновременно публикуясь в еженедельной всеукраинской газете детской коммунистической организации юных пионеров им. Ленина, органе ЦК ЛКСМУ «Юный ленинец». Пройдут годы, и в романе «Горе одному», о котором здесь ещё будет сказано, Николай Иванович поведает о писателе, приехавшем на завод решать вопросы трудоустройства «неблагополучных» ребят (не для того, чтобы «собирать» материал для своих произведений):

«Молодой высокий парень осторожно повернул на разметочной плите окрашенную белой краской поковку и, проверяя угольником вертикали, начал подбивать клинышки под края. Писатель подошёл ближе <…>. Вот так же и он когда-то красил клеевой краской отливки и поковки, устанавливал и переносил чертёж на металл. <…>

– Слушай, друг, – сказал писатель, – можно мне?.. Дай-ка я попробую тоже. Пустяковину какую-нибудь… Да нет, ты не бойся, не испорчу – я когда-то этим делом занимался. <…>

Это была действительно пустяковина – уже окрашенная поковка ползунка какого-то приспособления, весом не больше килограмма. Сейчас нужно только наметить срезы боковых граней. Минут на пять работы. Но как её, черта, укрепить? <…> Срам! Азы забыл. <…> Плохо, молоток не по руке. Вот когда свой пригодился бы! Не тяжёлый, а прибоистый, и рукоятка превосходная – из вяза, отполированная рукой и временем… Так и ездит со мной повсюду. И в войну, и в эвакуацию. Из города в город, из квартиры в квартиру. И не нужен, а выбросить рука не поднимается…»

Конечно, здесь Дубов пишет о себе, о пережитом волнении, когда вдруг оробел перед молодым разметчиком, словно они обменялись возрастами, а в 1933 г. он в первый и в последний раз надолго покинул Киев. На малое время задержавшись в Ташкенте (трудно сказать, зачем этот город понадобился нашему герою), Николай перебрался в подмосковный посёлок Фрязино (в настоящее время – наукоград), принял участие в организации местной библиотеки, а затем отправился в только что образованный Алтайский край, где оттачивал своё журналистское перо.

«Охота к перемене мест» могла быть вызвана разными обстоятельствами, но какое-либо из них нам не известно. С 20 декабря 1938 г. по 7 февраля 1939 г., то есть всего ничего, Николай Дубов находится в Омске на «культурно-просветительской работе», в штате областного управления по делам искусств (РГАЛИ. Ф. 2880. Оп. 1. Ед. хр. 201. Л. 2), а уже с сентября значится в списках студентов исторического факультета Ленинградского государственного университета (ныне – Институт истории СПбГУ). «Я не только историк по образованию, история – моя страсть», – спустя почти сорок лет известит Николай Иванович критика Станислава Рассадина (1935–2012). Страсть, конечно, была, и она проявлялась в отдельных произведениях писателя, но документа, свидетельствующего об окончании истфака, нами не обнаружено.

С 1939 г. Николай Дубов начинает пробовать свои силы в драматургии – пишет одноактные пьесы «Матильда из Пятикутья», «Цепь»; одновременно берётся за повесть… в стихах «Воспоминания старого актёра», но это был первый и единственный поэтический опыт будущего мастера литературы для детей и юношества (редко встретишь прозаика, не переболевшего стихотворчеством).

С началом Великой Отечественной войны Дубов прерывает своё обучение в университете и, будучи «белобилетником», трудоустраивается на Ленинградский судостроительный завод № 198, в июле 1941 г. эвакуированный в Молотов (ныне – Пермь) и вошедший в состав местного судостроительного завод № 344 (Государственный архив Пермского края [ГАПК]. Ф. Р-564. Оп. 4. Д. 77. Л. 60). С весны 1944 г. Николай Иванович недолго работает в Киеве на восстановлении «родного» завода, публикует статьи в газете «Сталинское племя»; с начала 1946 г. – литературный сотрудник, далее – заведующий отделом газеты «Юный ленинец», активно печатавшей в послевоенные годы фантастическую и приключенческую прозу. Писатель, автор повести «В окопах Сталинграда» Виктор Некрасов, не забывавший своего друга и в эмиграции, вспоминал: «Познакомились сразу же после войны, году в 46-м или 47-м. Писателем тогда он ещё не был, работал в редакции газеты “Юный ленинец”. Помню, я тогда немного на него даже обиделся. К принесённому мною в редакцию военному рассказу отнёсся весьма кисло и что-то стал критиковать. Это было уже после выходов моих “Окопов, и я был весьма удивлён – решил, что завистник и сноб. Но я ошибся. Ни тем, ни другим он не был – просто он был очень прямым и принципиальным человеком. И нужно сказать, оба этих качества жизнь его не облегчали».

А писателем Николай Дубов тогда уже был. В 1945 г. он приступил к работе над повестью о советских военнопленных – «У отдельно стоящего дерева». Герой книги – Сергей Матвеев – художник фронтовой газеты. Один из тех, кто, заплутав в дороге, попал в немецкий плен. Этого, возможно, и не случилось бы, если б не ранение, которое не позволяло ему самостоятельно передвигаться, «…и он, и все вокруг уже не бойцы, а люди, раздавленные сознанием своего бессилия. Поэтому так уныло опущены головы и плечи, резки складки морщин и безмолвна вся эта нескончаемая вереница людей. Только теперь он осознал, какое страшное безмолвие стояло над колонной. Шаги, шорох, топот – и ни одного звука более, ни одного слова». Но даже незаживающая рана не остановила Матвеева от побега… Временем работы над повестью указаны 1945–1963 гг., и первая дата чувствуется отчётливее, чем вторая, – «повести не хватает той художественной зрелости и глубины психологической трактовки, которыми вполне обладал Дубов к 1963 году» (Ивич А. Природа. Дети. М.: Детская литература, 1975. С. 156). Возможно, и так, но автор сего очерка живёт воспоминаниями, которые у него остались с первого прочтения – классе в пятом-шестом. Это была донельзя потрёпанная, зачитанная, простите за банальность, до дыр книжка. Вышла она в 1966 г. всё в той же «Детской литературе», хотя, пожалуй, это единственная повесть Дубова, где среди персонажей нет ни одного ребёнка (по крайней мере, среди лиц первого плана)…

Поэтому «официальный» писательский дебют Николая Ивановича состоялся позже, причём драматургический: пьеса «У порога» (1948) получила первую премию на республиканском конкурсе, следующая – «Наступает утро» (1950) – поставлена в нескольких театрах Украинской ССР. Правда, пьеса в 4-х действиях «Инженеры» (1947) была запрещена к постановке Главным управлением по контролю за репертуаром при Комитете по делам искусств при СНК СССР.

В 1951 г. вышла первая повесть Дубова для детей – «На краю земли» (годом ранее журнал «Советская Украина» опубликовал её в сокращённом варианте; интересно, что так назывался первоначальный вариант повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда»), действие которой происходит в Алтайском крае, в первый послевоенный год. Сюжетный стержень – поход ребят в горы с молодым геологом дядей Мишей, которого колхозные подростки сначала приняли за диверсанта. По этой книге ещё трудно было угадать, как много важного и ценного даст Николай Иванович нашей литературе. Отдельные эпизоды написаны непринуждённо, весело, но «экскурсы в область науки не всегда естественно вплетены в ткань повести, они подчас изложены языком обычным для научно-популярной литературы», – полагает критик, литературовед и, к слову, один из пионеров в создании художественно-технической книги для детей Александр Ивич (1900–1978), замечая, что «писатель выбрал не самую подходящую для нагруженной научным содержанием книги форму сказа», хотя о приключениях, геологических находках и небольших открытиях экспедиции рассказано интересно и просто. Дубов в первый и последний раз слишком пристально помнит, что пишет для детей, отсюда некоторая скованность, рассудочность книги. Лев Разгон резюмирует: «Не приходилось также сомневаться в том, что автор знает, чем плохо сталистое железо, почему хомут может натереть шею лошади, как надо укладывать рюкзак... А главное в этой первой повести – отчётливо просматривалась тема, которая впоследствии станет самой главной в творчестве писателя – тема взаимоотношений мира детей с миром взрослых». Честно говоря, автор сего очерка не знает, чем плохо «сталистое железо», но уверен, что повесть «На краю земли» получила на Всесоюзном конкурсе на лучшую художественную книгу для детей (1954) вторую премию вполне заслуженно… Особенно ценным для Льва Эммануиловича в творчестве Николая Дубова являлся мотив внимания взрослого к человеческому достоинству ребёнка.

В 1952 г. появляется вторая, и, в отличие от первой, довольно большая повесть Дубова «Огни на реке» (по словам автора, написана за один присест). По ней сняли фильм (1953, режиссёр Виктор Эйсымонт), её переводили на языки народов СССР и других стран (например, в Ташкентском отделении издательства «Радуга» она выходила на персидском и бенгальском языках). «Отличие “Огней на реке” от первой повести – в большей изобразительности (недаром повесть экранизирована), в более уверенной зарисовке индивидуальности детей», – пишет Александр Ивич, а пересказ её содержания, как, впрочем, и последующих книг Дубова в наши планы (за редкими исключениями) не входит: в библиотеках все они пока ещё есть, а всякий писатель так и останется «забытым», если его произведения не будут прочитаны. Какие бы мы тут документы, рецензии и письма ни цитировали…

Отметим только, что писатель не ставит своего героя перед необходимостью самоспасительного, «джеклондоновского» подвига. Напротив, смелость и подвижничество этих мальчишек очень усложняют им жизнь и приносят почти одни только неприятности. Но, проиграв в бытовом смысле, они оказываются в громадном моральном выигрыше. «Теряя по житейскому, они приобретают по высшему, нравственному счёту, – утверждает литературовед Мирон Петровский (1932–2020). – Поступи они иначе, им бы жилось гораздо благополучней, но наша любовь и уважение были бы не с ними».

Первая строка Евангелия от Иоанна: «В начале было слово». Мир, в котором живут герои Дубова, следовало бы открывать словами «В начале была война». В 1955 г. в журнале «Новый мир» была опубликована, а в следующем году вышла в «Детгизе» повесть Дубова «Сирота» – история горячих и холодных сердец, благородства и подлости, история мальчика с сердитыми глазами, бескомпромиссно требовавшего от жизни, от людей справедливости и честности. Отец Лёшки погиб на войне, потом умерла мать. Со дня её смерти и начинается повесть – дальний родственник, дядя Троша, работающий в какой-то столовой, – лицемер и вор, которого мальчик про себя называет «Жабой», ходит по дому, изучает его «содержимое». Супруга «Жабы», лечившаяся у нескольких врачей сразу от сильно лишнего веса (о том, что есть в таких ситуациях надо меньше, мадам не слышала), – тут же. Они прибрали к рукам всё немудрёное имущество, а сироте на кухне поставили раскладушку. От своих «добрых» родственников Лёшка бежит. И вот – бродяжничество, беспризорность, детский дом, куда паренёк попадает благодаря случайной встрече с добрым человеком…

«Сироту» Николай Иванович переписывал семь раз, и на рукописи «места живого нет» – всё исчёркано. «Мучительно всегда начало, – говорил он в одном из редких интервью. – Очень трудно найти правильный тон. А тон, как известно, делает музыку».

Через пять лет читатели снова встретились с героями «Сироты» в повести «Жёсткая проба» (1960), чья главная сила, по мнению критика Ивича, «в напряжении, страстности заботы автора о подлинной защите интересов социалистического общества от лицемерия, корысти плохих людей». Позднее Николай Иванович объединил обе повести, опубликовав роман в двух книгах «Горе одному» (1967), за который в 1970 г. был удостоен Государственной премии СССР.

Но самым сильным произведением Дубова единодушно считается повесть «Беглец» (1966). Её главный герой, Юрка Нечаев, держит экзамен, казалось бы, непосильный для его возраста. Он живёт в маленьком приморском посёлке, в степной части Крыма (ни клуба, ни электричества, до телефона и правления колхоза 5 км, школа тоже очень далеко), в семье дорожных рабочих, сильно, «как не в себя», пьющих, грубоватых, не всегда чистых на руку. «Он жил и жил и никогда не думал, красиво здесь или нет. И никто не думал об этом и не говорил <...>. Наоборот, все жаловались, как плохо тут жить на отшибе». Жизнь в посёлке нелегка (в повести пьют многие), отношения между людьми не отличаются добротой, но ничего другого Юрка не видел и не знает. Вместе с приезжей парой отдыхающих из Москвы (люди иного социального слоя, культуры) в посёлок приходят иная жизнь и совершенно другие человеческие отношения. Теперь мальчишку начинают раздражать и возмущать лицемерие, хамство, грубость, равнодушие близких людей. Юрка интересуется у приезжего мужчины: «Почему люди пьют?», а тот, не удивляясь вопросу, отвечает: «По разным причинам. Но, в общем, какие бы ни были причины, – от слабости. Одни потому, что избалованы, денег много, могут себе позволить, а удержаться сил нет. Другие потому, что им плохо. <…> Конечно, лучше не становится. Становится хуже. Сил, здоровья меньше, ума – тем более. Но, видишь ли, зелье это одурманивает, одуряет, и человеку и он сам и всё окружающее видится не таким, какое оно на самом деле. Трусу кажется, что он герой, уроду и тупице, что он красавец и гений, все беды и несчастья пустяками, море становится по колено. <…> Протрезвился пьяный – опять то же самое, те же несчастья, те же беды. И человек опять напивается, чтобы забыть о них. И так втягивается, потом уже без этого не может обойтись. Это прилипчиво, как зараза, как неизлечимая болезнь. А попросту – это трусливое бегство. Трусливое и бессмысленное – в бутылку. Из неё-то уж во всяком случае выхода нет. Только один – смерть…»

А потом выясняется, что приезжая тётя вовсе не жена своему спутнику (потому они и выбрали «дикое место» для отдыха), и этот интеллигентный с виду гражданин (архитектор по профессии) любит потягивать коньячок, и, перебрав, бросается в морскую пучину. И не возвращается. Полюбовница же впадает в истерику и попадает в больницу (вероятно, психиатрическую), и пока она там лежит, отец Юрки пропивает её деньги (он ещё и нечист на руку). Мир внутри Юрки переворачивается, ему хочется бежать без оглядки куда-то далеко, и он бежит… Но вскоре возвращается, узнав, что случилась беда: ослеп отец. Бежать теперь нельзя, это предательство, Юрка очень нужен дома: помочь матери, защитить младших братьев, поддержать отца…

В серии «Школьная библиотека», между прочим, повесть вышла. И переиздавалась – неоднократно. По её мотивам в 1990 г. на «Ленфильме» снят фильм «Воспоминания без даты» (режиссёр Ефим Грибов).

Писатель и переводчик, фронтовик, многолетний собкор, заведующий корпунктом «Литературной газеты» по Украине Григорий Кипнис (1923–1995; чаще подписывался К. Григорьев) вспоминал: «В Киеве образовалась тогда небольшая группа интересных прозаиков, пишущих на русском языке. Живя в Киеве, они, тем не менее, печатались преимущественно в Москве: для нашего местного идеологического климата их правдивые произведения не подходили. Их было четверо: Н. Дубов – 1910 года рождения, В. Некрасов – 1911-го, Л. Волынский – 1912-го и самый молодой М. Пархомов – 1914-го. Как видите, почти погодки, почти однолетки. <…> За исключением Дубова, который по состоянию здоровья не воевал, а работал, если не ошибаюсь, токарем на военном заводе, все – бывшие фронтовики. Первые трое – постоянные и весьма активные авторы “Нового мира”. Позднее один известный литературный критик назовёт эту четверку “киевской школой современной русской прозы”. Они очень дружили, хотя были совершенно разными. Николай Дубов, которого почти все почтительно называли Николаем Ивановичем, был человеком строгого нрава, достаточно суровым и требовательным (ко всем и к себе), немногословным, добрым. Он часто прогуливался с необыкновенно красивым и умным, угольно-чёрным громадным ньюфаундлендом по имени Бэр (я называл его уважительно Борис Николаевич)».

Собаку? Впрочем, в 1950–1960-е гг. Григорий Кипнис едва ли мог знать что-либо про другого Бориса Николаевича. В смысле, того самого…

Кстати, Николай Иванович подробно описал своего ньюфаундленда Бэра в повести «Небо с овчинку» (правда, здесь у собаки другая кличка – Бой). Наверное, поэтому в критике отмечалось, что это самая «личная книга» Дубова («о приключениях нескольких ребят, вступивших в борьбу за охрану природы»), хотя её главный герой не сам писатель, а его своеобразный alter ego, умный, ироничный лесовод Фёдор Михайлович. Лепка образов, изображения быта, пейзажи – всё это на уровне тех повестей, о которых мы говорили, но прежних эмоций книга почему-то не вызывает. Полностью разделяя симпатии и антипатии писателя, сочувствуя его гуманистическому пафосу, всё-таки «спотыкаешься», когда художественное повествование резко сменяется на публицистику – жанр, к слову сказать, не чуждый нашему герою. Излишне дидактически, на наш взгляд, рассматривает он любовь к природе – как некую «клаузулу», обязательную в комплексе гражданских качеств своих положительных персонажей, а прочим просто отказывает в праве на эту любовь. Интересно, что одного персонажей повести – бойкого, мудрого старика-острослова – звали Харлампием. Как деда писателя…

Следует отметить, что у многих произведений Николая Ивановича была весьма оригинальная судьба: сначала их печатал «Новый мир» для своих взыскательных читателей, а вслед за тем они выходили отдельными книгами в издательстве «Детская литература». Но Дубов нет-нет да и выступал в журнале в неповествовательных жанрах, – особенно острой стала его статья «Как гибнет море». Речь идёт о море Азовском, о безоглядном выгребании из него всего живого: «Не есть ли это случай, когда усердие превозмогает и рассудок?» – задаётся вопросом писатель, напоминая читателям, что «Азовское море – полностью наше, внутреннее море, мы единственные в нём хозяева», дескать, пора в нём начать вести рыбное хозяйство, а не дикий промысел, и тогда оно «первым из морей земного шара будет целиком и полностью поставлено на службу человеку». Так вот, отдельными местами повесть «Небо с овчинку», хотя в ней речь идёт о лесе, читается будто продолжение статьи «Как гибнет море», которое, по Дубову, – частица и символ той природы, которую человек получает в наследство от предков и оставляет потомкам. Но перечитать «Небо с овчинку» всё-таки стоит. Потому что «…писатель защищает природу как гуманист: не от человека, а для человека, и потому отношение героев Дубова к природе – пробный камень их нравственных свойств»  Петровский М. Восхождение Лёшки Горбачёва // Новый мир. 1970. № 8. С. 254). Важное суждение для понимания мировоззрения писателя.

И, нет, о повести «Мальчик у моря» (1963) автор «Имён…» не забыл. В одном из писем Николай Иванович расшифровал символ, скрытый в заглавии, и сформулировал её тему: «Сашук, прежде живший в замкнутом семейном кругу, столкнулся с новыми людьми, новыми отношениями, иными словами, с житейским морем, и эта встреча потрясает его душу». Мальчик у моря жизни. Большой человек. Писал ли мастер то, что видели его глаза? Безусловно. А дело-то в том, что «глаза его видели картину щедрой и страдающей души, а не только обрывающуюся перед морским простором степь», не только трудовые будни рыбаков… В финале повести мальчонка, переживающий множество горестей одновременно, засыпает на причале возле пустых ящиков. «Солнце скрывается, и после этого, как всегда, очень быстро темнеет. На востоке появляется звезда. Незаметная сначала, она разгорается всё ярче и ярче. Вслед за нею вспыхивают другие, отражения их искрятся, переливаются в глухом, тёмном море. Ничего этого Сашук не видит…»

Но пройдут годы, и он обязательно встретит свою Звезду. И найдёт – никаких сомнений! – управу на «самордуев»… А сейчас мы оставляем Сашука на берегу моря – добрых ему снов…

Рассказывают, каждое утро Николай Иванович с Бэром направлялись к павильону, где отпускали водку, а на закуску всегда были в наличии пирожки с ливером, за что местные жители прозвали это заведение «Ливерпулем». Дубов покупал себе половину «гранчака» водки, прозванной в народе «Коленвал» (на этикетке надпись «Водка» напоминала коленчатый вал), и один пирожок – на закуску. Водку писатель выпивал сам, но пирожок уминал пёс. После этого они возвращались домой, где ничего не подозревающая жена Николая Ивановича – Вера Мироновна – кормила мужа завтраком и радовалась, что у того замечательный аппетит. Затем Дубов садился за работу, а Бэр заваливался спать у письменного стола, точно это он, а не его хозяин, с утра пораньше выпил водки… Утренние прогулки продолжались много лет, пока врачи не запретили Николаю Ивановичу спиртное даже в малых дозах. И Вера Мироновна по утрам стала удивляться, куда же пропал отменный аппетит мужа. Но больше всех, вероятно, страдал Бэр. Ведь ему-то есть пирожки с ливером – полюбившиеся! – не запрещали... А может, Николай Иванович заглядывал за ними в «Ливерпуль»? Об этом нам никто уже не расскажет, но известно, что Виктор Некрасов называл Дубова «одним из лучших киевлян».

Кроме повестей и романов в творческое наследие писателя входят рассказы: «Вовка и другие», «Канна Крози», «На курорте», «Неотправленное письмо» (1946–1956), «Бумажный ранет» (1971), «Горный тюльпан», опубликованный посмертно в 1990 г., сказка «Там и тут» (1955). Его перу также принадлежат статьи на педагогические и исторические темы. К примеру, в 1958 г. редакция журнала «Новый мир» обратилась к писателям с просьбой высказаться по волнующим их вопросам «социалистического бытия», и в № 1 за 1959 г. была опубликована статья (под рубрикой «Навстречу XXI съезду КПСС») Николая Дубова. Николай Иванович посвятил своё выступление предстоящей образовательной реформе, обратив основное внимание на то, что «…молодые люди, заканчивая десятилетку, получали свидетельство, торжественно именуемое “аттестатом зрелости”, которое, в сущности, ни о чём не свидетельствовало. О какой зрелости шла речь? <…> Будущие обладатели аттестатов зрелости вырастали с более или менее отчётливым ощущением, а то и убеждением, что труд физический – труд второго сорта, а если и почётный, то уж во всяком случае менее приятный и привлекательный... В самом ближайшем будущем с этим будет покончено».

Не будем вдаваться в рассуждения о том, в какой мере подтвердился прогноз писателя, но, честно говоря, если перевести их на день сегодняшний, не согласиться с ними будет сложно. То есть автор «Имён…» всецело на стороне Николая Ивановича Дубова, желавшего наполнить нашу страну прекрасными людьми, которые будут реально строить светлое будущее, а не только «петь гимны труду». Между тем, наш герой уделил внимание и гуманитарным наукам, которые «не катехизис, а системы знаний о закономерностях в развитии общества и мышления. <…> Идея становится действенной, руководящей силой, когда её не просто запоминают, а она делается убеждением. Убеждением же она может стать только тогда, когда к ней приходят в результате глубокой внутренней работы, когда её не заучивают, не вызубривают для экзамена, а вырабатывают, ища ответа на вопрос “как надо жить”».

К сожалению, наша книга на сей вопрос ответа не даёт, но её автор полагает, что и он проделал немалую «внутреннюю работу», дабы пересиливать всякого рода препятствия в процессе создания сего двухтомника, напрочь исключая любое проявление желания видеть лучшее исключительно в прошедшем, а в настоящем не замечать ничего, кроме дурного. Собственно, и герой настоящего очерка следовал этому правилу в произведениях литературно-исторической тематики, а не только декларировал оное. К примеру, тому, кто хотел бы получить разъяснения по вопросу «Почему нужно знать античную мифологию», советуем прочесть превосходную, в общем, статью Дубова под таким заглавием (Юность. 1970. № 7). Впрочем, появилась она не «сама по себе», а в результате кропотливой работы над переводом «Мифологии» Яна Парандовского (1895–1978), насыщенной многоцветьем древних вымыслов, где божественное переплетается с человеческим. Польский эссеист, романист и учёный-эрудит сумел поведать об этом доходчиво и сжато, без затей и утомительных подробностей, но мы об этом не узнали бы, не переложи Николай Иванович на русский язык пересказанные в популярной форме люблинским «алхимиком слова» предания и верования древних римлян и греков.

Читателям 1960–1970-х гг. запомнились и книги других польских авторов, переведённые Дубовым: добрая и смешная повесть Эдмунда Низюрского «Невероятные приключения Марека Пегуса» (1962) и научно-популярное сочинение Зенона Косидовского «Когда солнце было богом» (1970).

…В последние десять лет жизни Николай Иванович серьёзно болел, немалая часть его письменного стола была занята склянками, пузырьками, облатками, и в то же время никак не мог писатель расстаться с «Беломором», выкуривая по две пачки папирос в день. Автору «Имён…» это, к сожалению, знакомо: да, курение – привычка вредная, но даже после второго инфаркта (два инфаркта на два тома – совпадение условное) отказаться от неё трудно. И дело тут не в отсутствии силы воли. К примеру, Николай Дубов работал, судя по всему, безостановочно, и понятно, что длительный и гнетущий (по-другому не бывает) процесс отвыкания – не исключено – помешал бы реализации его творческих планов, отсрочил их исполнение, а другого времени могло уже не остаться. В конце 1974 г. он пишет знакомой нам Раисе Орловой-Копелевой: «Мы ведём жизнь довольно разнообразную: коллекция хвороб избыточная, поэтому болеем то попеременно, то одновременно. В промежутках работаем. Кстати, помните, когда Вы были в Киеве (весной 1970 г. – Ю.П.), я хвастливо натрепался, что работаю (на завершающем этапе), т. е. пишу, быстро? Так оно и было когда-то, а теперь вот пятый год пишу своё “Колесо Фортуны” и всё ещё не дописал его до финала. Хотелось бы думать, от того, что поумнел, но вероятнее всего – по причине хвороб и частого вылетания из рабочей колеи» (РГАЛИ. Ф. 2548. Оп. 2. Ед. хр. 94. Л. 1–2).

Роман «Колесо Фортуны», частично связанный общими героями и местом действия с повестью «Небо с овчинку» (1963), начал печататься в журнале «Звезда» лишь в 1977 г. (№ 3–5). Отдельное издание вышло в 1978 г. Начинается роман с того, что в город Чугунов (вероятно, в Чугуев) приезжает «богатый американец» в брезентовых джинсах. Его водят по «выставкам передового опыта и сельского хозяйства», он изображает жизнерадостного, но туповатого янки (ржёт, как жеребец, приглашая колхозников на «уан уодка»), через пару дней смертельно надоедает всем, навлекает на себя подозрения в шпионаже (комсомольцы начеку, разумеется).

Следует отметить, что некоторые пассажи, посвящённые похождениям этой «горластой орясины», были для тех лет, с позволения сказать, новаторскими: «Выйдя на улицу, мистер спросил, где ресторан, но ресторан оказался закрытым на переучёт.

 – Перье-учёт? – повторил Ган и начал считать на пальцах: – Раз котльета, два котльета, три котльета…

 – Ну, это наше дело, – обиделся сопровождавший их секретарь исполкома. – Чего надо, то и учитываем… – Не рассказывать же американцу, что директор ресторана проворовался и теперь подсчитывали, сколько он успел украсть».

Тут же мистер Ган просится куда-нибудь в тайгу. Понятно, что украинская тайга – это метафора такая, поэтому заокеанского алкоголика («пьёт, как лошадь») везут в село Ганыши, рядом с которым расположен единственный на всю область лес. Потом американец признаётся, что на самом деле не Ган, а Ганыка, эмигрант из «бывших» (в повести «Небо с овчинку» – то ли сын «безмозглого потомка ловких стяжателей», то ли он самый), захотевший навестить родовое поместье, а заодно выручить печатку с изображением колеса Фортуны, подаренную пару веков назад графом Сен-Жерменом корнету Ганыке, предку американского туриста. И тут стартует история про приключения этого самого графа, алхимика и оккультиста, который пытается объяснить братьям Орловым, что Пётр III лучше своей супруги – будущей императрицы Екатерины Великой (например, упразднил Тайную канцелярию). Но Орловы Сен-Жермену (португальскому еврею, по одной из самых распространённых версий) не внемлют. Дубов, в основном устами иноземного проходимца, пытается доказать, что Екатерина – всего лишь жестокая немочка, выросшая в провинциальных голштинских кущах, задавившая в себе честь, стыдливость, добрые чувства и добрые намерения. «Мы найдём в романе немало известных нам фактов из истории возвышения Екатерины Второй. Об этом писали и Вячеслав Шишков и Всеволод Иванов. Дубов берёт те же факты, но даёт им своё толкование, он смело обращается с историческим материалом, веря, что вымысел способен видеть дальше, чем свидетельства официальных бумаг», – размышляет критик Игорь Золотусский. Нимало не смущаясь контрастностью материала, автор перебрасывает оный из одного столетия в другое, не делая никаких пояснений, не вводя в действие никаких переходных связок. В результате, к примеру, обрывается рассказ о заговоре против Петра III, и на сцену тотчас же выступают школьники Юка и Толя (герои повести «Небо с овчинку»), сын «потомка безмозглых стяжателей» (или он самый), председатель сельсовета Иван Опанасович, участковый уполномоченный Кологойда и, видимо, бессмертный дед Харлампий. Такая вот сюжетная «алхимия». А в письме Льву Разгону от 28 июля 1981 г., то есть уже после выхода романа, Дубов признался: «За “Колесом” должны были последовать роман (романы?) “Соперники” и роман (романы?) “Враги”. Очень давно зародилось у меня желание развеять тучи чепухи, навороченной русскими и советскими историками, а пуще того историческими романистами…» Желание реализовано не было, и теперь уже нельзя сказать, хорошо это или плохо: новый замысел, о котором скажем чуть позже, по словам писателя, вытолкал вон исторических личностей. Возможно, вместе с участковым инспектором Кологойдой.

Лев Разгон утверждал: «Знания [Дубова] в литературе, а особенно в истории, были подлинно огромны. И на вопрос, когда же он прочитал такое колоссальное количество книг, всю русскую и зарубежную классику, он отвечал – в детстве и в отрочестве». Тем не менее, несмотря на всю свою огромную эрудицию, Николай Иванович, судя по роману «Колесо Фортуны», не был, по оценочному суждению автора «Имён…», безгрешен в своём отношении к истории. А кто, в любом отношении, безгрешен? Так что примем к сведению сказанное писателем: «Художник может взлететь на крыльях фантазии, в науке можно взлететь только на крыльях знания». С отрочеством же всё понятно – это время обучения в киевской школе, а бóльшая часть детства Дубова прошла всё-таки в Омске, и, кстати говоря, при железнодорожном училище имелась приличная библиотека, созданная стараниями Управления Омской железной дороги, причём её пользователями состояли и родители учеников. Так что путь Николая Ивановича в литературу, можно и так сказать, начинался в нашем городе.

О книгах Дубова много писали в обзорах юношеской литературы, а зачитывались ими и вполне зрелые люди. Критика охотно жаловала его своим вниманием – все статьи и рецензии дружно отмечали, что в центр каждой своей книги писатель неизменно ставит фигурку маленького человека. Никем никогда не обоснованный, не доказанный и не доказуемый, но безоговорочно исповедуемый критикой принцип «о детях – значит, для детей» повёл к тому, что о Дубове стали писать исключительно как о «детском писателе». Николай Иванович категорически отрицал правомерность этого принципа, а заключение своих книг только в рубрику «детского чтения» считал недоразумением: «Возрастные границы непреложны только в воспалённом воображении Детлита, ДДК (Детский дом книги. – Ю.П.) и Лапутянской академии». Эти книги, разумеется, могут быть прочитаны – и не без пользы – сверстниками героев, полагал писатель, но прямой и главный адрес этих книг – не детский… Но в редких интервью он не оспаривал утвердившееся в критике мнение, что его повести – «детская литература», правда, уточнял: «Я не люблю лёгкую литературу. Надо и себя уважать и читателя, даже если он маленького роста. Говорить с ним о серьёзном и серьёзно. Детям предстоит вскоре войти в жизнь, их нужно к этому готовить, говорить о ней правду, даже если она горька. Надо подготовить их к тому, чтобы они могли противостоять скверне жизни, если с нею столкнуться».

Последнее произведение Николая Дубова, повесть «Родные и близкие» (1980), в круг детского чтения не включалось. «Человек во многом определяет своё настоящее, в какой-то мере он может не предвидеть, но предопределить своё будущее. Он беспомощен и бессилен только перед своим прошлым – в нём ничего нельзя изменить…» – итог размышлений главного героя повести Михаила Ивановича Шевелёва, отданного, как пишет современный критик Николай Наседкин, на съедение самому кровожадному зверю в мире – собственной совести.

По свидетельству Даниила Данина (1914–2000), немало трудившегося на ниве научно-популярной литературы, Дубов не выносил ни малейшего вмешательства в свои тексты, строптивость его была не шумной, но совершенно непреклонной. Лев Разгон, которого Николай Иванович по-дружески упрекал в пристрастии к «поспешным, безапелляционным и в равной степени безосновательным заявлениям», неоднократно убеждался в нетерпимости (часто обоснованной, впрочем) Дубова к различным критическим замечаниям. Так, найдя повесть «Родные и близкие» излишне жестокой, и сообщив об этом своему товарищу, Разгон, что называется, получил «на всю катушку»: «Господи! До чего же ты закоснел в клятой детгизовщине… Переводные картинки, расписанные голубыми и розовыми слюнями, – вот что такое “добрые” сочинения. Но какое отношение они имеют к литературе? <…> Жестокой литературы не существует вообще, жестока жизнь. <…> Пробуждать у читателя “чувства добрые” можно лишь, говоря ему правду о жизни, как бы ни была она горька, а не подвирая и стараясь его разжалобить».

Такую правду Николай Дубов говорил почти во всех своих книгах – то есть не только в письмах друзьям (он любил и умел писать, и литература составляет главное содержание его эпистолярного наследия), и выходили эти книги в основном в главном детском издательстве того времени, находившемся в ведении министерства просвещения, а затем Государственного комитета по печати РСФСР. Ну и прижизненный трёхтомник, вышедший там же, в «Детской литературе» (1970–1971), стотысячным тиражом, ещё более авторитетно свидетельствует о том, что «правда о жизни, как бы ни была она горька», была востребована не только «рядовыми» читателями. Вся или не вся – уже другая тема. Но не любая человеческая правда является истиной, абсолютная правда есть только одна – Закон Божий…

Последние годы жизни Николай Дубов провёл в знаменитом киевском доме № 68 на улице Богдана Хмельницкого, получившем своё название от группы, инициировавшей строительство, – «Кооператив “Робітник літератури”» – «Ролит». В 1980 г., к семидесятилетнему юбилею, писатель был награждён орденом Трудового Красного Знамени. Из Парижа откликнулся Виктор Некрасов: «…Когда мы, за рюмочкой или без неё, перемываем косточки товарищам-писателям – тот карьерист, тот подлиза, тот трус, “моя хата с краю”, тот бездарность, а тот просто пустое место… Когда доходит до Николая Ивановича, все хором одно – вот это честный человек! Может быть, самый честный среди нас. И это действительно так. И за это, скажу по секрету (в Союзе писателей, уточняю, украинском, киевском), его недолюбливают, мягко выражаясь. А за что любить? На собрания не ходит, на политзанятия тоже, сидит дома, бирюком и что-то пишет. А появится на людях, – бывает и такое, – обязательно с чем-то не согласен, против чего-то протестует. Очень он, видите ли, принципиальный… <…> Может, за то время, что я не живу в Киеве, что-то изменилось. Не думаю. Но до моего отъезда, за все тридцать лет нашего с ним знакомства ни одно произведение Дубова не печаталось на Украине, ни одно не переведено на украинский язык» (ОР РНБ. Ф. 1505. Оп. 2. Ед. хр. 298. Л. 8).

24 мая 1983 г. Николая Дубова не стало, в некрологе Виктора Некрасов были и слова, сказанные к юбилею. Не переводили книги Николая Ивановича на украинский ни позднее, не переводят (надо полагать – тем более) и сейчас. В 1989 г., в издательстве «Молодая гвардия», вышел ещё один его трёхтомник. В 2001 г. в издательстве «Детская литература» – повесть «Беглец». На этом – всё…

До недавнего времени одна из детских киевских библиотек носила имя Николая Дубова. В конце 2023 г. в «рамках декоммунизации» состоялось «общественное обсуждение по переименованию». Ходит ли кто на могилу писателя, не известно…

Публикуется в сокращении. В частности, сняты отдельные ссылки на архивные и другие источники.

Текст: Юрий Перминов

Иллюстрации из второго тома книги “Имена, забытые Омском”