Леонид Мартынов. Гениальный поэт, странный человек, творец культурных мифов

У Омска есть все шансы стать обладателем отдельного музея Леонида Мартынова – хранительница его наследия готова отдать весь богатейший архив омичам, при условии гарантии его сохранности и открытия культурного пространства. Однако открыть новое музейное учреждение не так-то просто, а музей имени Достоевского такие богатства принять не в состоянии.

У Леонида Мартынова не осталось наследников – у пары не было детей, и весь архив, крайне ценный для литературоведов, хранит дочь второй жены и домашнего врача Мартынова, Лариса Сухова. Наследники и душеприказчики известного поэта занимаются изучением его наследия, разбирают архив, занимаются публикацией, регулярно выпускают книги и подборки публикаций в журналах. 

А показать поклонникам творчества омского поэта есть что. 

«Целая комната от пола до потолка заполнена книгами – это знаменитая библиотека Мартынова, здесь же огромный архив с рукописями, с альбомами, коллекция камней на подоконнике и полках. Всё это хранится до сих пор в квартире, где он жил когда-то, а сейчас живёт хранитель – Лариса Валентиновна (сейчас самостоятельно, а ранее вместе со своей мамой, Галиной Алексеевной Суховой) исполняет добровольно взятую на себя миссию, систематизирует и сохраняет материалы, готовит к возможной передаче в Российский государственный архив литературы и искусства (пока предложение поступало только оттуда). А ведь этот архив должен быть в Омске, потому что нам, омичам, он интересен больше, чем Москве», – рассказывает Юлия Зародова, учёный секретарь музея изобразительных искусств имени Врубеля, посвятившая немало лет изучению творчества Леонида Мартынова.

На фото: Леонид Мартынов (1920-е гг.)

Каким был известный поэт, который считал Омск городом воздушных фрегатов и ввёл в оборот Врубеля и Достоевского как культурные бренды, и какие открытия до сих пор совершаются в его квартире, больше похожей на неофициальный музей? В день рождения известного омского поэта о его жизни и творчестве рассказывает Юлия Зародова.

 «Лазал на паровозы»

Леонид Мартынов родился в Омске в 1905 году. Мать была учительницей в станице за городом. Отец получил отличное образование по меркам того времени – он окончил механико-техническое училище имени императора Александра III, первое здание которого находилось за Ильинским храмом. Интересная деталь – позже для училища построили новое здание, недалеко от нынешнего ОмГУПСа, а в здании училища открылся знаменитый Худпром, который получил имя Врубеля и в котором Мартынов часто бывал. В своих воспоминаниях он напишет: «Ведь это было здание бывшего технического училища, того самого, в котором когда-то учился мой отец. Канцелярии были пусты, директорский кабинет — на замке, но дух искусства витал в этих темных коридорах». 

Отец был инженером, он заботился о том, чтобы сыновья получили хорошее образование – сначала домашнее. Главным героем дома была книга, Мартынов-старший выписывал домой массу изданий по разным темам – от детских журналов до книг с описаниями моделей локомотивов. Ключевой образ детских воспоминаний поэта – это гардероб с книгами. Почему гардероб? Потому что книг было слишком много, и они складывались поверх шкафа с одеждой. Читать маленький Лёня научился лет с четырёх, он приставлял лесенку к гардеробу, залезал туда и перебирал книжные богатства. Больше всего Леонида интересовала именно техника до тех пор, пока он не увлёкся литературой и уже потом поэзией. По детским воспоминаниям, отец брал его с собой на работу, а служил он техником путей сообщения на строительстве Транссиба. В результате мальчишка хорошо знал отрезок железнодорожного пути от Челябинска до Каинска, а любимым его развлечением было «лазать на паровозы». 

На фото: Дом семьи Мартыновых на улице Красных Зорь

Своего дома у Мартыновых не было. Когда родился первый сын Николай, семья жила во Владивостоке, а когда переехали в Омск, родился Леонид. Позже в одной из автобиографий Мартынов написал, что родился во Владивостоке – он тогда мечтал стать моряком и даже ходил в раскачку, как настоящий морской волк, поэтому и создавал себе романтическую биографию. В Омске молодая семья сняла дом у домовладельца-латыша Андреса Вальса, который сохранился сейчас — на улице Красных Зорь, теперь с мемориальной табличкой. С этим домом тоже связано множество воспоминаний – там Мартынов прожил 40 лет, за исключением вологодских лет ссылки, до самого отъезда в Москву в 1946 году. 

«Когда Мартынова просили рассказать о себе, он обычно отвечал, что вся его биография описана в произведениях. И действительно – если внимательно читать его поэмы, например, “Баллада о русском инженере”, “Северное сияние”, “Баллада про великий путь”, стихотворения”Детство”, где он вспоминает ту самую лесенку на гардероб, “Казачья библиотека”, “Дом Вальса”, “Учители”, “Баллада о композиторе Виссарине Шебалине” – можно многое узнать о жизни поэта», – рассказывает Юлия Зародова. 

Как вспоминает сам поэт, в детстве он активно изучает родной город – особенно ему нравится всё, что связано с Омью и Иртышом: « Иртыш привлекал меня не столько как место для купания, собирания камней или ловли рыбы, сколько как приют кораблей». Он знал все корабли по именам, подолгу стоял на берегу, разглядывая их. А вот с учением у юного поэта не сложилось – в первую мужскую гимназию он поступил довольно поздно, в 1915 году, в 10 лет, в то время как тогда принимали в школы с 9 лет. Учёба его не привлекала – он образовывался сам, много читал, интересовался всем подряд. 

— Ты хотел бы вернуться на реку Тишину?
— Я хотел бы. В ночь ледостава.
— Но отыщешь ли лодку хотя бы одну
И возможна ли переправа
Через темную Тишину?
В снежных сумерках, в ночь ледостава,
Не утонешь?

— Не утону!
В городе том я знаю дом.
Стоит в окно постучать — выйдут меня встречать.
Знакомая одна. Некрасивая она.
Я ее никогда не любил…

Жизнь в белой столице

В гимназии он проучился примерно четыре с небольшим года и бросил учёбу – сменилась страна, да и семья осталась без поддержки: отец заболел тифом, брат скрывался от колчаковской мобилизации. Нужно было зарабатывать и кормить семью. По собственному признанию, будущий поэт получил в гимназии документ об окончании четырех классов в обмен на то, что он никогда и никому не будет демонстрировать математических способностей, которых, по мнению учителя математики у него не было. В табеле по математике у Лёни красовались сплошные двойки. Позже Мартынов сделает попытки поступить во Вхутемас и Петроградский университет, но быстро вернётся в родной Омск.

В 1919 году ему было всего 14 лет, но этот период оказался чрезвычайно важен для его становления как поэта. Идёт гражданская война, Омск стал белой столицей и превратился в ставку Колчака, но культурная жизнь бьёт ключом. В Сибирь съехалось огромное количество интеллигенции, профессура, художники, музыканты, литераторы. Быстро образовался литературно-художественный кружок. В это время Мартынов знакомится с Георгием Масловым, поэтом, приехавшим в Омск с колчаковской армией. 24-летний Маслов учился на историко-филологическом факультете Петроградского университета, печатал стихи в столичных журналах и сборниках.

Как пишет Мартынов, на одном из книжных складов он увидел молодого человека, с которым они ухватились за одну и ту же книжку – «77 стихотворений современных поэтов». Среди стихов в этом сборнике были и произведения Георгия Маслова, поклонника Пушкина, первого настоящего поэта, которого встретил на своём пути Мартынов. Они не были попутчиками в политических взглядах – Маслов был ярым адептом белой идеи, Мартынов так явно свои предпочтения не показывал, но их сближали литературные вкусы.

Юлия Зародова уточняет – любовь к поэзии Маслова Мартынов пронесёт через всю жизнь. В 1927-1929 годах он опубликует в газете «Рабочий путь» статьи с характеристикой творчества поэтов поэтов «из стана Колчака». Довольно резко и не совсем справедливо он выскажется о «махровых белогвардейцах» Юрии Сопове и Игоре Славнине, но стихи Маслова назовет прекрасными. Маслов, погибший от тифа при отступлении колчаковской армии из Омска, стал для литераторов белой столицы своеобразным паролем.

«В произведениях советских писателей, причастных к омскому кружку 1919 года – Всеволода Иванова, Бориса Четверикова, – появляются стихи, которые произносят персонажи. Имя автора не упоминалось, но теперь, когда издано полное собрание стихов Маслова, мы знаем, что это его стихи. Уверена, что в период колчаковского Омска сложилось художественное поэтическое братство, где творческие люди не разделяли, кто за белых, кто за красных. Они просто говорили об искусстве. Это, собственно, и помогло им выжить. Погибший рано Николай Калмыков, который был другом Мартынова, написал стихотворение, которое называется “Колчаковские подвальчики”. И там есть такие строчки: “Год девятнадцатый, ты светел остался в памяти у нас”. Девятнадцатый – это когда были зверства, убийства на каждом шагу, а он пишет об этом времени как о лучшей поре для поэтов». 

Помню
Двадцатые годы —
Их телефонные ручки,
Их телеграфные коды,
Проволочные колючки.

Помню
Недвижные лифты
В неотопляемых зданьях
И бледноватые шрифты
В огненно-пылких изданьях.

Помню
И эти газеты,
Помню и эти плакаты,
Помню и эти рассветы,
Помню и эти закаты.

Помню
Китайскую стену
И конструктивную сцену,
Мутность прудов Патриарших,
Мудрость товарищей старших.

Помню
Фанерные крылья
И богатырские шлемы,
Помню и фильмы, что были
Немы и вовсе не немы.

Помню я
Лестниц скрипучесть
И электричества тленье.
Помню я буйную участь
Нашего поколенья.

Стихотворение «Двадцатые годы»

При изучении наследия Мартынова в его московской квартире Юлия сделала ещё одно открытие – нашлось три вырезки из газет, просто колонки со стихотворениями без имени автора. Но это стихи Маслова – Мартынов их вырезал из газеты 1919 года, наклеил на картон и хранил всю жизнь, не побоявшись хранить стихи белого солдата, вырезанные из белой газеты. 

Поэтическое дарование Мартынова развивалось, и он начал знакомиться с творчеством других поэтов. Для многих начало приобщения к поэзии через «наше всё» Пушкина уже аксиома, но и тут оригинал Мартынов пошёл другим путём – через Маяковского. 

«На поэзию он не обращал внимания, пока не прочитал Маяковского. И Маяковский ему очень зашёл – он чётко описывал то, что происходит в мире здесь и сейчас, схватывал и объяснял. Хотя само построение строки Маяковского Мартынову не очень нравилось, поэтому он не стал писать лесенкой. Блок стал его второй любовью. Во время учебы в гимназии Мартынов не любил Лермонтова, но открыл его для себя через пародию Маяковского: “Причёсываться? Зачем же?! На время не стоит труда, а вечно причёсанным быть невозможно”, на это его самое известное, наверное, стихотворение — “Любить… но кого же?.. На время — не стоит труда, а вечно любить невозможно”. Тогда он стал читать его стихи, узнал, что Врубель иллюстрировал его книги. Так у Леонида сложилась ассоциативная цепочка: Лермонтов – Врубель – Омск». 

Червонная тройка

Приехавший с лекцией Бальмонт не вызвал у молодого поэта особых чувств, хотя он и написал поэму «Поэзия как волшебство», одноимённую с лекцией Бальмонта. Совсем другое впечатление произвёл приезд Давида Бурлюка. Мартынов тонко чувствовал – пришёл новый мир, сломана прежняя система. Раз мир изменился, почему об этом мире нужно рассказывать старым языком? Нужен новый язык, нужно новое искусство – и здесь футуристы с новой перформативной подачей изобразительного материала и отказом от строгих форм попали в точку.

На фото: Рисунок Мартынова в альбоме

Так в Омске появилось объединение «Червонная тройка», в которое вошли литераторы и художники. Один из членов группы, художник Виктор Уфимцев, рассказал, как впервые встретил Мартынова. Он зашёл в клуб на какой-то модный диспут и увидел там юнца с напудренным носом, который размахивал стулом. Это был поэт Леонид Мартынов. В середине 1920 года члены «Тройки» начали выступать, а имя Маяковского было флагом и паролем. Уфимцев проверял каждого нового знакомого, претендовавшего на вступление в группу, на знание поэзии Маяковского.

Футуристами при этом были далеко не все, уточняет Юлия Зародова. Борис Жезлов, Сергей Орлов – вот у них были по-настоящему футуристические стихи, с новой лексикой, с грубой эстетикой, иногда рваные по форме. А вот Николай Калмыков или Виссарион Шебалин, будущий композитор и друг Мартынова, писали больше классические стихи, как и у сам Мартынов.

«Банда», как сами себя называли молодые поэты и художники, устраивали диспуты, вечера, концерты, театральные постановки, выставки, рассказывали публике о футуризме, об искусстве, представляли своё творчество. Но просуществовала эта группа недолго, очень скоро футуризм осудили – стране нужно было единое литературное движение. 

«Художников из-за того, что они стали футуристами, исключили из Худпрома. В 1920-1921 гг. они активно выступали, а к началу 1923 года уже этой группы не существовало. Постепенно участники группы стали разъезжаться, они повзрослели, им нужно было определяться, зарабатывать на жизнь. Уфимцев едет в Туркестан, впоследствии там останется и станет народным художником. Шебалин закончил музыкальный техникум, уехал в Москву, поступил в консерваторию. Николай Калмыков погиб, его нашли застреленным на железнодорожных путях». 

Мартынов тоже ищет своё место в жизни и понимает, что лучше всего он умеет писать. И он устраивается в газеты – сначала внештатным корреспондентом в ведомственные газеты: «Омский водник», газету речников, «Гудок», потом его берут и в «Рабочий путь». Он ездит по всей Сибири, знакомится с тамошними литераторами, печатается в «Сибирских огнях» и там же становится внештатным корреспондентом.

И в «Рабочем пути», и в «Сибирских огнях» опубликовано много стихов и очерков на самые разные темы. Мартынов рассказывает о Балхашской и Карской экспедициях, о том, как строят новые предприятия в советской Сибири, как прокладывают водные, железнодорожные, воздушные пути. Ему всё это интересно, и каждый его производственный или сельскохозяйственный очерк – отдельное произведение. В 1927 году он пишет стихотворение «Безумный корреспондент» (название впоследствии сократили до «Корреспондент»), где описывает свою работу. Сам Мартынов признавался, что вообще не умел писать прозой. Сначала он писал стихотворение, которое ему приходилось разрифмовывать.

Приятель, отдал молодость свою

Ты в дар редакционному безделью.

Газетчик ты и мыслишь нонпарелью,—

Я хохоча прочёл твою статью.

Тебе ль касаться ведомственных тем!

Ведь наших дней трескуч кинематограф,

Ведь Гепеу — наш вдумчивый биограф —

И тот не в силах уследить за всем.

И, превознемогая робость,

Припадкам ярости подвержен,

Он вверх Антарктикой на стержень

Надел редакционный глобус.

Не помышляя об авансе,

Он провалился в чёрный лифт.

«Расстанься с городом, расстанься!» —

Мелькнуло, как заглавный шрифт.

Он изучил прекраснейший язык.

Корреспондентом будущих изданий

Он сделался. И наконец привык

Не выполнять редакторских заданий.

Радиограммы слал издалека:

«Абзац... Стремленье к отдаленным странам,

Сознанье, что планета велика,

Пожалуй, недоступны горожанам.

Абзац... Я был в затерянных степях,

Где возрастают люди-корнеплоды.

Не их ли потом континент пропах?

Немые и безвредные уроды,

Их мозг в земле.

Абзац... Еще отмечу:

Я в скалах обнаружил серебро.

Туземцы бьют серебряной картечью

По дамским цаплям (сто рублей перо!)».

Так возвратил он молодость свою.

Безумным, загорелым, полуголым

Он сделался. И я не узнаю

Газетчика в товарище весёлом.

Мы на одной из быстроходных яхт

По вечерам сплавляем к устью Леты

Тоску и нежность под высокий фрахт.

Мы также называемся — поэты.

О, здравый цензор! Беспокойны мы,

Подвержены навязчивым идеям.

Но нам доступно посмотреть с кормы

На берега, которыми владеем.

1927 

«Дело Сибирской бригады»

Мартынов черпал впечатления в поездках, они становятся материалом для творчества, появляются всё новые и новые оригинальные стихи. Но поэт сталкивается со сложностями издания книг в Сибири, где печатное книжное издательство появится только к 30-м годам. И когда в 1930 году в Москве выходит его книга очерков, он делает попытку переехать в Москву. В столице в это время собирается целая колония сибирских писателей – все живут в районе Кунцево, по несколько человек снимают квартиры, в том числе и Мартынов. Писатели и поэты с воодушевлением готовят к изданию сборник сибирской прозы и поэзии, редактором которого должен был стать их друг Николай Иванов (под псевдонимом Анов). 

Но сборник так и не вышел – в 1932 году их всех поодиночке арестовывают: Павла Васильева, Евгения Забелина, Мартынова, Сергея Маркова, Николая Феоктистова, ещё несколько человек. Все будут проходит по одному делу, которое получит название «Дело Сибирской бригады»: антисоветская пропаганда, идеи присоединения Индии к СССР, пропаганда наследия Колчака в Белой Сибири, хранение стихов, посвящённых Колчаку, сибирский сепаратизм – обвинений было достаточно и для высшей меры. 

«Сохранились протоколы допросов, но скорее всего, все показания были выбиты силой из задержанных. Первыми отпустили Феоктистова, самого старшего, и Васильева, самого младшего. Позднее Мартынов очень зло отзывается о Васильеве в своих мемуарах, считает, что он оговорил своих собратьев по перу. Интересно, что в материалах следственного дела приводится стихотворение, которое известно теперь под названием “Воздушные фрегаты” (“Померк багряный свет заката, громада туч росла вдали…”). Но в отличие от канонического текста, там есть строфы, посвящённые Колчаку. Однако, по моему мнению, строки, относящиеся к Колчаку, здесь лишние – они взяты из поэмы Мартынова «Адмиральский час». Мне кажется, раз с него выбивали признание, он просто объединил несколько своих текстов. В архиве Мартынова я видела целых три ранних автографа стихотворения “Воздушные фрегаты”, и ни в одном из них нет упоминания Колчака».

Воздушные фрегаты

Померк багряный свет заката,

Громада туч росла вдали.

Когда воздушные фрегаты

Над самым городом прошли.

Сначала шли они как будто

Причудливые облака,

Но вот поворотили круто ―

Вела их властная рука.

Их паруса поникли в штиле,

Не трепетали вымпела.

«Друзья, откуда вы приплыли,

Какая буря принесла?»

И через рупор отвечали

Мне капитаны с высоты:

«Большие волны нас качали

Над этим миром. Веришь ты ―

Внизу мы видим улиц сети,

И мы беседуем с тобой,

Но в призрачном зеленом свете

Ваш город будто под водой.

Пусть наши речи долетают

В твое открытое окно,

Но карты, карты утверждают,

Что здесь лежит морское дно.

Смотри: матрос, лотлинь распутав,

Бросает лот во мрак страны.

Ну да, над вами триста футов

Горько-соленой глубины!» 

На фото: Рукопись «Воздушных фрегатов» из архива Леонида Мартынова

Слава Богу, высшей меры не случилось – до 1937 ещё было 5 лет. Всех участников «Сибирской бригады» после трёхмесячной отсидки приговорили к административной ссылке на три года на Русский Север. Васильев, кстати, наказания избежал. И вот Мартынов, поражённый в правах, регулярно отмечающийся в НКВД, оказывается в Вологде, там устраивается в газеты, работает, пишет под псевдонимом Максим Леонидов. Здесь же он встречает свою жену – Нину Анатольевну. Нина жила с мужем-художником в квартире, куда поэта определили на проживание. Это была любовь с первого взгляда, и через три года, когда Мартынов после ссылки вернулся в Омск, Нина приехала с ним. Молодая семья поселяется всё в том же доме на Красных Зорь: не хотелось обижать мать, так что пара живёт тут же, за шторкой.

Возвращение на «Реку Тишину»

В опасный 1937 год Мартынов работает в «Омской правде», занимается с молодыми писателями, берёт заказы, пишет книги для издательства. Он увлекается в этот период краеведением, историей, начинает посещать архивы, читать книги из библиотеки краеведческого музея, в древних книгах по истории Сибири черпает много знаний о прошлом региона. В прикладном журнале «Омская область» он ведёт историко-культурную рубрику – пишет беллетризованную биографию Ершова, например. Во всём, что связано с развитием литературной жизни тридцатых годов, начала сороковых, он принимает активное участие. Но начинаются чистки – партсобрания, поиски врагов среди друзей, доносы, аресты. Был расстрелян Ян Озолин, один из видных поэтов того времени и друг Мартынова.

В этот раз Леонида Мартынова обошло стороной. В 1939 году наконец-то его книги ставят в план, издают его поэмы. За время увлечения историей он набирает много творческого материала и выстреливает историческими поэмами, одну за другой пишет истории из прошлого Сибири. «Правдивая история об Увенькае», «Тобольский летописец», «Домотканная Венера» – эти поэмы доходят до самого Константина Симонова в Москве. Он их читает и пишет замечательную рецензию. Он пишет, что явился новый вид исторической поэмы, что никто до Мартынова так не писал. Отмечает, что героем его исторической поэмы является не царь, не полководец, а простой человек, что они написаны на сугубо историческом материале, что у поэта очень интересный слог – это почти проза, ритмизованная проза, но в то же время это стих, там есть рифма. 

В 1941 году началась Великая Отечественная война, и Симонов уже практически готов отдать Мартынову своё место военного корреспондента в газете «Красная Звезда», столичной газете. Но Леонид едет в Омск за вещами, и его мобилизуют. Впрочем, на фронт он не попал. Его направляют в общевойсковое училище, которое ведёт подготовку бойцов, где он повреждает ногу и остаётся на литературной работе. Он пишет историю Омского общевойскового училища, сотрудничает и с театром Вахтангова и даже пытается написать пьесу, работает над омскими «окнами сатиры» – агитационными плакатами, где Кондратий Белов делает рисунки-карикатуры с «фашистскими гадинами», а Мартынов пишет к ним четверостишия. Он активно печатается в газетах со своей патриотической лирикой, пишет много стихотворений и статей, которые оформляются в отдельные книжки-брошюрки. За время войны у него выходит пять небольших брошюрок, объёмом до 60 страниц, с характерными названиями – например, «За Родину», «Мы придём”, «Вперёд, за наше Лукоморье», где сказочным Лукоморьем выступает Сибирь.

На фото: Рисунки Мартынова из альбома

Кроме Лукоморья, в его стихах и поэмах появляются и другие волшебные локации – Эрцинский лес, Гиперборея… И именно эти близкие ему темы уже после войны становятся источником для критики. Одна за одной выходят статьи, обвиняющие его в антисоветчине. 

Я уеду туда, где горят изумруды,

Где лежат под землёй драгоценные руды,

Где шары янтаря тяжелеют у моря.

Собирайтесь со мною туда, в Лукоморье!

О! Нигде не найдете вы края чудесней!

И являлись тогда, возбуждённые песней,

Люди. Разные люди. Я видел их много.

Чередой появлялись они у порога.

Помню — некий строитель допрашивал строго:

"Где чертог? Каковы очертанья чертога?"

Помню также — истории некий учитель

Всё пытал: "Лукоморья кто был покоритель?". 

Куда зовет советского человека этот Странник? Почему не в светлое будущее строителя коммунизма, а в мифическое Лукоморье? – вопрошали цензоры и критики. Мартынов идеально попал в компанию таких же обруганных поэтов из Москвы и Ленинграда. Стало понятно, что печататься ему в Омске не дадут. И в 1946 году Леонид Мартынов уезжает в Москву. В Омск он больше не вернётся – даже на похороны родителей. С братом у него были сложные отношения, с ним они тоже больше не виделись. Хотя Мартынов продолжал интересоваться родным городом и даже привечал земляков-журналистов, приезжавших в Москву. 

Новая жизнь в столице

Следующие 10 московских лет он не опубликовал ни строчки оригинальных стихов. Всё это время он занимается переводами и достиг значительных успехов в переводе с венгерского и других языков государств социалистического содружества. Примечательно, что единственный памятник Мартынову стоит не то что не в Омске, даже не в России, а в Будапеште – за большой вклад в переводы национальной венгерской поэзии.

На фото: Мартынов в своей квартире

Первая книга после этого большого перерыва вышла в 1955 году. Но она так выстрелила, что Мартынов тут же набрал популярность и стал иконой десятилетия – как говорит Юлия Зародова, шестидесятники увидели скрытый смысл в его умных и оригинальных стихах. 

И вскользь мне бросила змея:

У каждого судьба своя!

Но я-то знал, что так нельзя —

Жить извиваясь и скользя. 

Дальше каждая книга Мартынова имела небывалый успех, когда вдруг в 70-е он начал писать мемуарную прозу – новеллы из прошлой жизни, как он сам их назвал. Первая книжка была издана при его жизни – «Воздушные фрегаты», по названию одного из его стихотворений, посвящённого Омску. Полное собрание новелл должно было называться «Стоглав», по числу новелл. После смерти Мартынова, в 1982 году, наследники издали продолжение – «Черты сходства». И потом уже в 2008 году появились в печати остальные главы, но изданы они были в составе книги стихов – «Дар будущему» – так называется это издание. Теперь одна из задач – издать мемуарное наследие известного поэта под одной обложкой. 

«Многие люди не знают, что у “Воздушных фрегатов” есть продолжение, или не могут найти эти книги, потому что они малодоступны. Когда у нас в Музее имени М. А. Врубеля работала выставка , посетители спрашивали: «А где взять эти тексты?» Так и появилась идея, что надо издать все новеллы под одной обложкой, и снабдить их подробными комментариями, добавить иллюстрации. Это будет интереснейшая книга об Омске и дань памяти поэту, который так любил свой город. А в Омске уже много лет не издавались книги Мартынова», – поясняет Юлия Зародова.

Творец культурных мифов

Мартынов для Омска не просто поэт, говорит филолог. Он творец культурных мифов, которые мы культивируем и которыми гордимся до сих пор. 

«Смыслы, на которые опирается Омск, – тоже придумал Мартынов. Воздушные фрегаты, город, лежащий на дне высохшего моря, город-блин, река Тишина, Врубель и Достоевский как культурные бренды – на всё это первым обратил внимание Мартынов. Именно Мартынов связал Мокринский форштадт Омска с топонимом Мокрое из романа Достоевского “Братья Карамазовы”. Он же вспомнил Чокана Валиханова, который познакомился в Омске с Достоевским, и отметил, какое важное значение имело это знакомство для осмысления судьбы степных народов. Даже врубелевскую сирень ввёл в культурный обиход Мартынов. Тогда считалось, что Врубели жили на Тарской улице. Леонид Николаевич писал в воспоминаниях, что бродил по Тарской улице, пытаясь отыскать сирень, которую Врубель запомнил и затем написал на своих полотнах. Мартынов первым понял, насколько важны эти люди для нашей локальной идентичности».

На фото: Мартынов с коллекцией камней

Мартынов первым начал говорить об экологии, о последствиях высыхания рек, о городе-саде, хотя Омск такое звание к тому моменту ещё не получил: «У входа городского сада я думаю про город-сад, который нам построить надо».

Мартынов рисовал с самого детства, сейчас в его московской квартире хранится около десятка альбомов, где он сохранил все свои рисунки. На каждом листе – рисунки, коллажи, аппликации, своеобразная творческая лаборатория. 

«До сих пор неясно, то ли он сначала рисовал, а потом создавал литературный образ, то ли наоборот. Некоторые рисунки рассматриваются как иллюстрации к его произведениям. Всю жизнь до конца своих дней что-то любил делать руками, постоянно вырезал из картона поделки, создавал коллажи. Мартынов собирал коллекцию камней. У него в квартире подоконники полностью заполнены камнями, которые он находил на улице или на морском побережье. Необязательно ценные – это могут быть просто камни, похожие на кого-то.

Архив Мартынова очень ценен для нас, омичей. Думаю, нас еще ждет много открытий. Когда я отбирала экспонаты для выставки, увидела портрет Мартынова работы Виктора Уфимцева. Меня давно волновало, почему нам не известно ни одно изображение Мартынова, сделанное его другом-художником? Ведь написал же он портреты всех своих друзей, омских художников, литераторов, а где же портрет Мартынова? Оказалось, что он хранится в одном из мартыновских альбомов – вклеен на первую страницу».

На фото: Портрет Мартынова работы Виктора Уфимцева

Памятник Мартынову – ещё один болезненный вопрос для омичей.

«Я считаю, что отсутствие памятника Мартынову в Омске – это очень большая несправедливость. А вот Кутилову, который писал: «Мне Омск дороже, чем бутылка и сигарета натощак», памятник есть. Столько, сколько сделал Мартынов для Омска, не сделал, по-моему, ни один омский литератор. Нам нужны не мемориальные доски, не камни на Аллее литераторов, а памятник человеку, который любил и остался верен своему городу». 

Леонид Мартынов был незаурядной личностью с особенным складом ума и своеобразным талантом. У него было много странностей – например, он не выносил запах зажжённых спичек и никогда ими не пользовался, а каждый раз по возвращении домой он должен был обязательно вымыть голову. Он вёл закрытый образ жизни и задолго до смерти стал «тихим классиком», а после смерти его назвали последним «удерживающим традицию великих поэтов XIX века». Теперь от нас зависит – сможем ли мы сохранить хрупкую нить, связывающую нас с, пожалуй, самым известным омским поэтом. 

Текст: Ирина Баландина

Фото: из личного архива Леонида Мартынова (г. Москва)