«Фантастика предвосхищает концепцию, а не конструкцию». Интервью с Сергеем Лукьяненко

Сергей Лукьяненко — один из немногих русских писателей, чьи миры стали частью национальной культуры. В эксклюзивном интервью журналу «Трамплин. Возможности» легендарный фантаст рассуждает о том, почему фантастика ушла от чертежей к смыслам, чем опасны нейросети, какая антиутопия уже стучится в дверь и почему у России до сих пор нет образа будущего.

За последний год Сергей Лукьяненко выпустил роман «Девятый» — вторую книгу цикла «Небесное воинство», где действие разворачивается на спутнике Сатурна, а на космических истребителях сражаются ангелы и демоны библейского вида. Параллельно он работает над седьмой книгой «Дозоров» — продолжением культовой серии, которое сам автор анонсировал ещё несколько лет назад и теперь подтвердил: «Будет. Допишу я седьмую книжку». А в сентябре 2026 года состоялась премьера тизер-трейлера сериала «Рыцари Сорока Островов» — экранизации дебютного романа Лукьяненко, написанного ещё в конце 80-х.

 Фантастика как инженерия смыслов

— Сергей Васильевич, что сегодня важнее для писателя — угадать какое-то изобретение или показать, в каком направлении мы будем жить и что придёт на смену привычному? 

— Классическая научная фантастика традиционно делится на два направления. Есть Жюль Верн — фантастика «ближнего прицела». Он описывал вещи, которые были экстраполяцией уже существующих технологий: огромная подводная лодка, мощные пушки и т. д. По сути, он был популяризатором науки. И есть Герберт Уэллс, который вводил концепции, которых не существовало в природе: антигравитация, эксперименты по изменению природы человека. «Первые люди на Луне» — полёт с помощью антигравитационного двигателя, «Остров доктора Моро» — опыты над животными с целью придания им человеческих форм. Он давал идеи, оторванные от сиюминутности.

Сейчас фантастика «ближнего прицела» скучна и не успевает за прогрессом. Если я напишу про нейросеть, которая стала умнее, пока я буду писать, нейросети уже сами напишут этот роман. Поэтому писатель должен думать не о том, какой конструкции будет двигатель, а о том, что придёт на смену автомобилю. Или о том, нужно ли вообще перемещаться физически. Может быть, в будущем мы будем использовать аватары и синтетические тела? Вот это направление мне ближе. Фантастика предвосхищает концепцию, а не конструкцию. Как шутил Артур Кларк, описавший геостационарные спутники: «Если бы я запатентовал эту идею, я стал бы миллиардером».

— Вы же не просто фантазируете. Наверняка у вас есть научные консультанты?

— Честно говоря, я не знаю ни одного писателя, у которого был бы постоянный научный консультант. Писательство — работа индивидуальная. Но бывают случаи, когда не хватает знаний. Например, меня консультировали учёные-планетологи по поводу давления, температуры и силы тяжести в атмосфере Юпитера. Я изучил всё, что нашел в Сети, понял, что разброс мнений велик, посоветовался со специалистами. И всё это — ради одной страницы текста. Мне лично было приятно, что то, что я написал, отвечает современным представлениям науки.

Бывает, нужна консультация геолога, металлурга или врача. Врача я могу вспомнить сам, слава богу, образование позволяет. Но изначально писатель выдумывает, а потом уже, если понимает, что где-то не хватает точности, ищет консультанта. Потому что консультант может ответить по конкретному вопросу, но он не обязан придумывать концепции.

 — В новом романе «Девятый» вы соединили богословие и космическую фантастику. Это было сложно?
— Это достаточно безумная вещь — попытаться соединить реальную физику и теологию. Действие происходит на Титане и в окрестностях Сатурна. Наверное, треть времени у меня заняло изучение Солнечной системы и реальных возможностей космонавтики. Мир «Девятого» живёт по реальным физическим законам, но в нём существует то, что можно назвать религиозной, богословской темой. Внезапно появились ангелы и демоны библейского вида, которые сражаются друг с другом, а людям предоставлена честь участвовать в сражениях на космических истребителях. У человека глубоко религиозного это может вызвать неприятие, у человека глубоко научного — тоже. Но работа писателя в этом и заключается: играть на грани и пытаться совместить несовместимое.

— Поэтому и говорят, что в хорошей фантастике всё должно быть логично, чтобы читатель не споткнулся? 

— Нет ничего более логичного, чем хорошая фантастика. В фантастике делается, как правило, одно фантастическое допущение — иногда несколько, если роман большой. Например, мы допускаем, что появились двигатели, позволяющие долететь до Марса за неделю. Можно это допустить. Но исходя из этой выдумки, всё остальное надо описывать уже совершенно честно, логично и правдоподобно: как это повлияет на поведение людей, на экономику, что они увидят на Марсе. Мы не можем фантазировать, что на Марсе текут реки и цветут сады, — мы знаем, что это не так. Сделав одно фантастическое допущение в пользу сюжета, всё остальное мы строим из обычной, нормальной человеческой логики. И когда этой логикой пренебрегают, возникают несостыковки, которые раздражают.

— А бывает, что такие несостыковки обнаруживаются уже после выхода книги?

— Это бывает сплошь и рядом у всех авторов, у фантастов и не фантастов. Самый хрестоматийный пример — Робинзон Крузо. В самом начале книги он очнулся на берегу, увидел, что корабль прибило к берегу, разделся догола и поплыл к кораблю, а потом набил карманы сухарями. Дефо забыл, что герой-то был голый и карманов у него нет, если только он не кенгуру. Вот такой ляп. У меня тоже было — герой поднялся на пятый этаж, а потом сбежал с третьего. Или в пистолете осталось четыре патрона, а потом читатель пишет: «А выстрелил-то он пять раз». Или в «Ночном дозоре» в первой книге герой говорит, что существует три слоя Сумрака. А потом я понимаю, что мне трёх слоёв мало, Городецкому нужно погружаться глубже. Пришлось в следующих книгах сделать так, что герой невольно упоминает: «Когда я был начинающий, я ещё не знал, насколько глубок Сумрак, и думал, что в нём только три уровня».

— И как исправляете эти ошибки?

— Иногда это исправляется в следующих книгах продолжения. Как Жюль Верн, например. Он выпустил «20 тысяч лье под водой» и в день выхода прочитал в газете, что придумана торпеда. А у капитана Немо на «Наутилусе» торпеды нет. Жюль Верн бросился в магазины, пытаясь скупить тираж, чтобы исправить ошибку, но не успел. И тогда он в следующую книгу — «Таинственный остров» — неожиданно добавил в конец капитана Немо, который топит торпедой пиратский корабль. Ему пришлось изменить всю книгу, чтобы добавить эту сцену. Вот так писатели-фантасты иногда закрывают свои ляпы. Что-то аналогичное бывало и у меня. Но каждый раз, когда замечаешь несостыковку, стараешься её убрать. Потому что фантастика — это не про «так сойдёт», это про доверие читателя.

ИИ, нейросети и кризис творчества

— Как вы относитесь к нейросетям в литературе и не опасаетесь ли, что они со временем могут вытеснить живых авторов?
— Нейросеть действительно может писать текст. Как-то я даже проводил эксперимент: попросил нейросеть переделать один текст в духе космической оперы, эпического фэнтези и киберпанка. Она прошлась по тексту, соблюдая каноны жанра, и итог выглядел вполне прилично. Это можно было читать и даже получать удовольствие, да ещё и хихикать, понимая, каким образом изменены те или иные вещи. Нейросеть — хороший перелицовщик. Это как взять пиджак и сделать из него дамский плащик, а из плащика — детский комбинезончик. Она делает это быстро и сноровисто, нитки нигде не торчат.

Но нейросеть оперирует уже существующими текстами. Она не создаёт ничего нового, она просто перекладывает детальки конструктора «Лего». Если попросить её написать что-то с нуля, она возьмёт кучу имеющихся книг, соберёт усреднённый сюжет, добавит усреднённых персонажей и опишет усреднённым языком. Хоть сказку, хоть детектив. И когда её творение попадает в Сеть, при следующем обращении этот вторичный продукт тоже рассматривается наравне с оригиналами. Начинается разбавление. Как в старом анекдоте, когда людей попросили принести по бутылке с водкой и вылить их в общий большой котёл. Но каждый подумал: а почему бы не принести воду вместо водки, никто ведь не заметит? В итоге в котле оказалась чистая вода. Нейросеть убавляет крепость раствора. Может, не до нуля, но до пяти-десяти градусов точно.

 — Но многие авторы уже используют нейросети для генерации текстов. Что вы об этом думаете?

— Согласен. Появилось огромное количество сетевых авторов, которые радостно приветствовали нейросети. Теперь они просто скармливают им свои промпты, объясняя, что надо написать, а полученный результат в лучшем случае немного обрабатывают вручную, а может, и не обрабатывают, так сбрасывают читателям. В итоге авторы, которые так принципиально не делают, оказываются в меньшинстве. Как известно, «кто сдаёт вторичный продукт, тот питается отлично». Но я уверен, что люди хотят читать то, что написано людьми, а не машинами.

Если нейросеть когда-нибудь обретёт разум, это будет совсем другая история. Думающая, разумная нейросеть напишет роман, и он будет интересным, оригинальным и по качеству явно превосходить человеческие. Но я думаю, что если нейросеть станет полноценно разумным существом, проблемы писателей будут для нас самыми последними в списке проблем. Мы уже будем думать, как с этим существом жить, когда оно сочтёт, что люди ей не нужны, или наоборот, что мы ей очень нужны, и начнёт заботиться о нас так, что мы тихо вымрем от этой заботы и деградируем до уровня домашних животных.

— А страх, что человек обленится и переложит всё на электронных помощников, реален?

— Конечно. Человек вообще любит лениться. Но раньше наша лень двигала нас к тому, чтобы сделать мир безопаснее, комфортнее, победить голод и болезни. Основная цель была — не напрягаться. Чтобы не за лошадкой с плугом идти по полю, а на тракторе ехать. А потом желательно сидеть в тёплом помещении и давать команды, а трактор будет на электронном управлении сам пахать. Сейчас лень стимулирует нас не развиваться. Не надо учиться рисовать — можно получить хороший средний результат без этого. Не надо писать — книжки за тебя напишут. Во многих странах активно продвигается идея, что большому количеству населения работать не надо. Государство будет выплачивать обязательный минимум: на простенькое жильё, еду и развлечения, большей частью электронные. Это приводит к оскотиниванию населения. Процесс неизбежный, но, надеюсь, он затронет не более 15–20 % людей… Видите, какой я оптимист? Люди, которым интересно по-прежнему чем-то заниматься, что-то делать, всё-таки останутся.

«Геном» как пророчество

— Роман «Геном» вы называли предсказательным. Сегодня биотехнологии ушли далеко вперёд. Вам не кажется, что этические проблемы из ваших книг становятся реальностью быстрее, чем мы к ним готовы?

— Я написал «Геном» в 1999 году и почти сразу сказал, что это мой самый прогностический роман. Скорее всего, человечество ступит на этот путь и наступит на эти грабли. Ограничения, которые у нас есть, связаны с законами и менталитетом, но я убежден, что эксперименты по редактированию генома уже ведутся в каких-то лабораториях по всему миру.

Представьте, что мы проводим обследование ещё не рождённого ребёнка на предмет опасных заболеваний. Это хорошо. А если появляется возможность не прерывать беременность, а исцелить эти болезни ещё до рождения? Разве это плохо? Это прекрасно. Дальше — следующий шаг. Учёный говорит: если сделать вот эту терапию до рождения, ребёнок родится с прекрасным музыкальным слухом или художественным чутьем. Кто не хочет, чтобы дети росли здоровыми, сильными и умными?

— А где тогда граница?

— Граница исчезает. Государство чешет затылок и признаёт, что нам не нужно 20 миллионов гениальных скрипачей, но нам нужно 20 миллионов инженеров. И если государство ещё за это и заплатит — вроде тоже ничего плохого. Прекрасная профессия, человек будет счастлив. А через какое-то время люди рождаются уже заточенными на профессию. Пилоту нравится пилотировать, военному — маршировать, слесарю — крутить гайки. Все получают от этого удовольствие, все счастливы.

С одной стороны, ничего плохого. С другой — мы получили чудовищную генетическую антиутопию, где люди уподобляются насекомым, специализируются по определённым функциям. Это будущее очень возможно. Оно привлекательно с точки зрения государства и с точки зрения обычных людей. Но я боюсь, что оно может состояться. 

 Кино, визуализация и ответственность сценариста

— В этом году завершились съёмки сериала «Рыцари сорока островов» и вышел фильм «Смешарики. Сквозь Вселенные» по вашему сценарию. Расскажете об этом опыте?

— Сначала о «Рыцарях». Это экранизация моего очень старого романа, написанного ещё в конце 80-х. Но я пока опасаюсь и ругать, и хвалить, пока не увижу хотя бы пару серий. В работу пошёл не совсем мой сценарий, его сильно изменили. Это сериал достаточно громкий, большой, обещают быть красивым, но посмотрим, что из этого выйдет.
Со «Смешариками» получилось иначе. Там была удивительно добрая, понимающая, дружеская атмосфера с производителями, компанией «Рики». По большей части то, что я придумал, было воплощено, за исключением сцен, которые не вписались в бюджет. Это обидно, потому что фильм бы с ними стал лучше, но у нас не Голливуд.

— А сам процесс — писать сценарий — похож на написание книги?

— Это две совершенно разные профессии. Похожи они только на первый взгляд. В профессии сценариста всегда приятно увидеть, как то, что ты придумал, оживает на экране. Но сценарий — это всегда компромисс. Ты радуешься, когда твоя идея оживает на экране, но при этом понимаешь, что окончательный результат зависит не от тебя одного. В любой момент может прийти продюсер и сказать: «Этот эпизод выкидываем, потому что он дорогой, а этот переписываем, потому что он не нравится главному продюсеру по личным причинам». Сценарист вынужден подчиняться. И начинает рвать на себе волосы.

В литературе всё иначе. Ты сам решаешь, как повернётся сюжет, и за тобой не стоит ни продюсер, ни редактор с жёсткими правками. Писатель пишет то, что хочет, и сам отвечает за результат. И нельзя сказать, что кто-то что-то испортил. Если испортил — значит, писатель сам. Картинка в голове всегда идеальная. Но на экране она совпадает не всегда. 

О будущем России и мире

— Как вы видите будущее России в ближайшие 20–30 лет?

— Это сложный вопрос. Вариантов развития много — и у мира, и у нашей страны. Мы не можем строить своё будущее изолированно, мы слишком зависим от глобальных процессов. Но при этом у нас до сих пор нет внятного плана. Официально нет идеологии, а когда нет идеологии — с пониманием образа будущего большая проблема.
Мы хотим, чтобы будущее было безопасным, чтобы люди были обеспеченными. Этого все хотят. Но как этого достичь? Какая должна быть глобальная цель, объединяющая людей, чтобы они хотели развиваться, а не просто существовать на пособие? Чтобы ощущать себя живущими в едином государстве, связанными единой целью. Вот этого понимания у нас пока нет.

— Какая тогда модель вам кажется успешной?

— Долгое время лучше всех с этим справлялся Китай. За последние 25–30 лет он сделал огромный рывок и действительно обрёл вес. Но сейчас он сталкивается с теми же проблемами, что и весь мир. Люди не хотят работать, даже понимая, что работа принесёт серьёзный достаток. Люди не хотят заводить детей. В Китае уже сняли все ограничения на рождаемость, более того — за рождение детей доплачивают, а молодёжь говорит: «Я без этого обойдусь, я прекрасно живу, не хочу связывать себя долгосрочными отношениями».

Западная модель становится всё более античеловечной. Может, и хорошо, что мы пока никакой идеологии чётко не приняли, но рано или поздно придётся это сделать. Надо понять, выработать то, что должно быть у нас. Какая будет Россия через 10, 20, 30 лет — это зависит от нас. От руководства и от простого населения. И пока мы всё ещё идём на ощупь. 

— А космос? Вы говорили, что людям обязательно нужно осваивать космос, но предупреждали об опасностях виртуальных миров. Почему?

— Фантастика вдохновляет. Мечта об освоении космоса — это ориентир, который позволяет двигаться вперёд. А виртуальные миры — это иллюзия движения. Если мы уйдём в цифровую реальность, мы перестанем развиваться как вид. Мы можем застрять в собственных фантазиях. Я надеюсь, что мы всё-таки выберем реальный космос. И даже не потому, что это выгодно для человечества, а потому, что, не расширяясь, утратив экспансию, мы остановимся в развитии как вид.

Справка

Сергей Васильевич Лукьяненко — российский писатель‑фантаст, сценарист и блогер; по образованию врач‑психиатр. Литературную деятельность начал в 1980‑х, известность получил благодаря циклу «Дозоры» (в том числе роману «Ночной дозор»). Автор множества произведений в жанрах научной фантастики и городского фэнтези. Его книги переведены на более чем 30 языков, по ряду произведений сняты фильмы.

Беседовала Ирина Леонова

Фото из архива героя публикации

Ознакомиться с электронной версией нового номера журнала «Трамплин. Возможности» можно по ссылке https://tramplin.media/news/30/8920