Человек – соавтор мира, который его окружает». Интервью с известным российским художником Марком Смирновым

Дата публикации: 17.11.2026

Он отличается фантастической работоспособностью. Пишет картины на одном дыхании, причем только по эскизам, сделанным на пленере. И никогда не рисует с фотографий. А на вопрос зачем искусство нужно в современном мире, где нейросеть генерирует любые изображения, отвечает так: «Для красоты. Потому что красота спасет мир».

В октябре 2026 года в художественном музее «Либеров-центр» прошла персональная выставка московского художника Марка Смирнова «Краски святой обители». Для омичей это стало почти первым знакомством с творчеством этого автора — и тем любопытнее было увидеть его большеформатные, красочные холсты. В экспозицию вошли 35 работ из собрания омского коллекционера и мецената Константина Глущенко.

Марк Смирнов — Почётный член Российской академии художеств, член Международного Художественного Фонда, академик Европейской академии естественных наук. Он представлял русское искусство в Китае, а в 2023 году — на международной выставке современного искусства в Лувре. Несмотря на молодость, художник уже относится к числу признанных мастеров, работающих в традициях русской реалистической школы, но со своим собственным пластическим языком.

О том, как начинался его путь, почему он никогда не пишет с фотографий, зачем отправляется на экстремальные зимние пленэры и что для него значит живопись, Марк Смирнов рассказал в эксклюзивном интервью нашему медиа.

— Расскажите, каким было начало вашего творческого пути? Когда вы решили стать художником? Или других вариантов у сына известного художника Александра Смирнова просто не было?

— Изначально у меня не было идеи стать художником, и в художественной школе я не занимался. Обычный образ жизни вёл: в футбол играл, на рыбалку ходил. В 17 лет собрался поступать на историко-филологический факультет в РГГУ, стал ходить на подготовительные курсы. Однажды к нам приехал художник Сергей Осипов, который учился вместе с папой – на одну ночь переночевать. И он сказал мне: «Как было бы классно, если бы ты не просто копировал какие-то отцовские работы, а рисовал сам». 

У меня не было системного образования, но были очевидные способности. Я мог спокойно срисовать масляными красками достаточно большую папину работу метра на полтора – то есть, сделать её копию. Мне казалось, что в этом нет ничего сверхвыдающегося. Ну, как в семье скрипача, наверное, ребёнок – дали ему скрипку, а он играет как выпускник консерватории. После ночного разговора с папиным другом я сказал ему, что буду поступать в художественное училище. Но он мне ответил: ты не поступишь, потому что у тебя нет базы, нет системного образования, ты всё делаешь по наитию…

— Но в итоге вы всё же поступили в Пензенское художественное училище…

— Да, потому что мне родители сказали, что это самое лучшее художественное училище в России. Они ведь сами там учились. Отец изначально учился в Палехе, и там ему директор посоветовал поехать в Пензу. У мамы выбора было меньше – её семья жила в Пензе.

Для сравнения я из Пензы уехал назад в Москву, и проучился семестр в Московском училище живописи. И увидел, что есть существенная разница между студентами, которые учатся в художественном училище в Москве, и теми, которые учатся в Пензе. В Пензе очень много было желающих чего-то добиться за счёт своего таланта. А в Московском училище в основном учились, чтобы получить «корочки». И я понял, что в Пензе я учусь среди сильных, а в Москве среди слабых.

— Первым вашим учителем был отец. Как долго вам пришлось искать свой собственный стиль? В чём ваше творчество перекликается?

— Отец не говорил мне: здесь правее или левее, тут надо посмотреть какие-нибудь косточки и всё остальное, как это происходит в стандартных учебных заведениях. Он, скорее, показывал образ жизни. То есть, как надо быть художником, как жить художнику, как относиться к своему делу. И, наверное, это самое главное, что он мне дал. Ведь сегодня многие используют искусство как инструмент достижения каких-то целей, которые вообще к искусству не относятся…

Начиная где-то с третьего курса я стал тяготеть к советской живописной технике – большей графичности, некоторому упрощению, плакатности. Отец остался для меня авторитетом, но творческий язык у нас в итоге разошёлся в разные стороны. Это неизбежно, потому что любой художник, если он идёт в парадигме своего учителя, как бы остаётся просто его неким искажённым зеркалом. Мы с отцом часто устраиваем совместные выставки. Ведь на выставке передвижников были и Врубель, и Репин, они выставлялись вместе, но это не говорит о том, что Врубель и Репин – представители одной живописной школы..

— Искусствоведы говорят, что вы работаете в традициях русской живописной школы…

— Для меня нет такого понятия: «русское искусство», «греческое искусство», «итальянское искусство». Есть просто искусство и оно международно. Знаете, Вавилонскую башню начали строить все люди, они говорили на одном языке, потому что все они занимались как бы искусством. Но в какой-то момент среди них возник раздор, и появились разные языки. 

Искусство – это тот универсальный язык, который понятен всем. Господь создал Вселенную и для русских, и для итальянцев, и для поляков, и для всех остальных, и Он её создал красивой. А художник – это, на самом деле, сотворец, это существо, которое подобно Богу, потому что тоже созидает и творит…

— Вам доводилось бывать в разных странах. Какое впечатление у вас осталось от пленэров в Омске и Омской области, что запомнилось? И что привело вас сюда?

— В первый раз я приехал в Омскую область по приглашению ставшего в итоге моим другом коллекционера Константина Глущенко. Он рассказал, что в советские времена в Муромцевский район часто приезжали на пленэр художники. Я поехал с ним в Муромцевский район и будто вернулся в детство.

В детстве я летом ездил в Пензенскую область – мои родители купили там дачу. И там в Белинском районе было много похожих домиков. Они стояли как-то неряшливо на холмах, может быть, чуть-чуть сиротливо. Но в этом была некая гармония. Они прекрасно вписывались в пейзаж – стояли на холмах, как будто грибы на поляне. Органическое соединение в ландшафте вот этих скромных домиков, осинок и берёзок создаёт некую идиллическую картину, которая напоминает мне детство.

— Расскажите подробнее про экстремальный зимний пленэр в Окунево. Как вам удалось писать маслом на морозе?

— Кто-то из омских художников посоветовал мне тюбики держать под фуфайкой, потому что температура тела всегда 36,6 градусов. Если тюбики хранить в этюднике, они быстро превращаются в камень. А когда они находятся под фуфайкой, они все время тёплые. То есть, можно доставать из-под фуфайки тюбики, выдавливать краску на палитру, и где-то минут пять писать, пока краска не застынет.Большинство людей, которые пишут на пленэре зимой, замешивают масляные краски на пинене. Это такой разбавитель на основе нефти, типа бензина. Бензин же не твердеет, у него высокое октановое число. Но я современные разбавители, на которых сейчас художники пишут, не признаю, потому что живопись становится похожей на какую-то пастель, она как будто обезвожена. Все-таки масляная живопись должна писаться на масле, а не на бензине или керосине…

— Не было желания все-таки сфотографировать пейзаж и идти в тепло?

— Это не имеет никакого смысла – если художник пишет по фотографии, так лучше пусть сразу будет фотография. Мы ведь пишем не натуру, а впечатление от натуры. А какое может быть впечатление от фотографии? Да, никакое – фото и фото. Едете вы, например, на поезде и видите в окно красивый закат. Фотографируете его на телефон. Потом смотрите, а на фото совсем не то. Дело в том, что зрение даёт нам только 20 процентов информации об окружающем мире, а всё остальное домысливает мозг. И поэтому люди видят кто-то больше, кто-то меньше – в силу того, что у кого-то больше нейронных связей, у кого-то меньше. То есть, на самом деле реальность – она только 20 процентов. Всё остальное – это уже восприятие человека. Человек – соавтор мира, который его окружает.

Один философ сказал, что если дерево упало, и никто этого не слышал, дерево не падало. Господь создал Вселенную, увидел, что она прекрасна и создал Адама, чтобы Адам увидел эту Вселенную. Ему надо же было кому-то сообщить о том, что она прекрасна…

— Вы изображаете архитектурные объекты с необычного ракурса. На картине, где запечатлен Софийский собор в Новгороде, памятник Тысячелетию России выглядит очень необычно...

— На самом деле, это памятник Тысячелетию России с большим количеством купюр. Я писал только те фигуры, которые мне показались наиболее интересными. При желании можно найти где-нибудь, в Интернете фотографии этого ракурса и понять, что на самом деле там все не так. У меня одна фигура стоит, а другой нет, вместо нее написана третья. То есть, это некое переосмысление. К тому же в оригинале памятник стоит на фоне сквера, а у меня он изображён на фоне Софии Новгородской.

 

— В экспозиции омской выставки, которая прошла в октябре в «Либеров-центр», есть полиптих «Москва – третий Рим», посвящённый символическому смыслу России. В чём, на ваш взгляд, историческая миссия русской цивилизации?

— Об этом лучше всего говорит работа, завершающая этот полиптих. На ней – образ некого вселенского значения Куликовской битвы. Важно не то, что Пересвет победил Челубея, а то, что он отдал свою жизнь за други своя. И здесь он держит меч, как распятие. Пока Русь жертвует и страдает, она с Богом. Историческая миссия русской цивилизации – страдать за правду. Если Русь перестанет страдать за правду, она перестанет иметь право на существование.

Многие говорят, что русский народ – это народ богоносец, но тогда, наверное, надо и жить соответственно и говорить о Боге, а не о каком-то успехе, потреблении, повышении уровня жизни и всей прочей гадости...

— Чем вас привлёк метод пластического символизма – художественный метод, при котором символические смыслы воплощаются через саму материю произведения — его форму, линию, цвет, ритм, фактуру?

— В своё время я заметил, что я хочу повернуть человека, а модель так повернуться не может. Но мне это нужно для композиции, я знаю, что должно быть так, а не иначе, потому что это красиво. Убедился, что натура мне не поможет. И поэтому перестал использовать модель. Для того, чтобы написать человеческое тело, совсем не обязательно, чтобы Петя, Вася или Коля стояли рядом и делали какое-то движение. Достаточно знать анатомию.

Мои работы, в основном, очень большого размера. Изображенные на них фигуры имеют вытянутые пропорции. У меня много работ, которые сделаны в традиционных пропорциях и, соответственно, во вполне реалистической стилистике. Но когда возникли более сложные задачи – допустим, роспись капеллы, там реалистические пропорции не смотрятся. Реалистические пропорции подразумевают и реалистический объём – то есть, дом, квартиру... А капелла – это дом для Бога. То есть, там уже другие законы, другая пластика, другой язык, Главное – слышать своё сердце, оно тебе подскажет, как сделать, так или иначе.

В какой-то момент я задался целью сделать большую капеллу. С большими сюжетами – по десять метров в длину, по семь метров в высоту. У меня есть большая мастерская, которую я арендую, я это все пишу, по идее для себя, но это занимает у меня 100 процентов моего времени. То есть, даже когда я пишу пейзаж, я прекрасно знаю, что его кто-то купит, я на эти деньги куплю себе материалы, арендую площадь и продолжать создавать росписи для капеллы.

— Что для вас живопись? Своего рода служение? Вы ведь хотели стать священником…

— У меня было представление о священстве, как оно было в апостольские времена – то есть именно служение, без хозяйственных и административных дел. А сейчас получается, что священник должен иметь приход, а у прихода есть многочисленные чисто физические нужды. Именно хозяйственная сторона дела меня, скажем так, в своё время оттолкнула от этого намерения. Я знаю, что до Стоглавого собора можно было быть священником, совершать таинства, но при этом не содержать какое-то здание, потому что церковь – это не здание, это – люди верующие во Христа. Апостолы, когда ходили по городам и проповедовали в синагогах, они не содержали приходы. А сейчас у нас много храмов, но мало верующих людей.

Живопись для меня – это святое дело. Это нужно мне самому для того, чтобы остаться человеком. Я не хочу своей живописью сделать кого-то лучше. Знаете, когда кто-то вам говорит, что он своим делом пытается сделать кого-то лучше, отойдите от него в сторону. Скорее всего, это какой-то мошенник. В Евангелии ведь сказано – посмотри на себя, сделай лучше себя, а у нас зачастую почему-то все пытаются не с себя начать, а с соседа.

Текст: Елена Мачульская

Фото: министерство культуры Омской области
 





 

Поделиться: