Чайка — это не только красиво. Малый драматический театр — Театр Европы привёз в Омск спектакль Льва Додина

Сценическая версия легендарного режиссёра Льва Додина по пьесе Чехова — лауреат «Золотой маски». Здесь нет знакомого уютного мира дворянских усадеб, нет чеховского быта с его часами, сверчками и долгими чаепитиями. Есть только озеро — сначала колдовское, дышащее, почти мистическое, потом ледяное, немое. Убрав привычные предметы и звуки, режиссёр оставляет тишину — и живого человека, который дышит, чувствует, хочет жить, быть счастливым, любить. А получается совсем наоборот.

Накануне показа режиссёр и актёры рассказали о спектакле и поделились мыслями об Омске.

Город, который заставляет много думать

Омск. Июль. Настоящая знойная, тридцатиградусная жара. И много зелени — так много, что город совсем не похож на привычный сибирский.

«Это абсолютно европейский город. Нет ощущения, что мы едем в провинцию. Наоборот — едем куда-то в Европу: малоэтажность, чистые улицы, прекрасные, интеллигентные лица», — говорит Елизавета Боярская.

Лев Додин увидел город иначе:

«Здесь думается о Достоевском. И вообще об острожной жизни. Как ему после всего этого удалось создать то, что он создал? Хотя, может быть, без этого он и не написал бы многого.

Думается много о Колчаке. Что это исторически и духовно оставило в российском геноме?

Город стоит на трагедиях. Но он не обязан об этом помнить. Хотя стоят памятники, мемориальные доски — они о многом говорят. И при этом очень радует, что Омск производит впечатление молодого, свежего города. Омск — это город, который заставляет много думать».

Две «Чайки» и двадцать лет

Театр бывал в Омске и раньше, но «Чайку» привёз впервые. Нынешняя «Чайка» — вторая в истории Малого драматического театра. Первую Додин поставил в 2001 году, она шла много лет. Вторую он выпустил в 2021-м. Двадцать лет между ними — это не просто пауза, а новая точка отсчёта.

Лев Додин, режиссер, художественный руководитель Малого драматического театра — Театра Европы:

«От одного спектакля до другого — двадцать лет. За это время жизнь переменилась, мы переменились. Многое из того, что мы воспринимали в каком-то радостном свете, оказалось трагичным. Поэтому, как я ни любил тот наш спектакль, мы далеко от него ушли. Возникла необходимость. Потому что без Чехова жизнь тосклива. Просто душевная потребность, почти физиологическая, — вернуться к нему. Вернуться к этому спектаклю. У нас есть и вторая “Чайка”, и второй “Вишнёвый сад”. И это совсем другие спектакли, принципиально другие. Потому что мы сами совсем другие».

Колдовское озеро

Чёрная зеркальная гладь и большие деревянные лодки. Слышен плеск волны. Появляются герои, они переходят с лодки на лодку — те начинают качаться. Озеро оживает. Дышит, плещется. И при этом остаётся тёмным и колдовским.

Именно здесь, на фоне этой чёрной воды, звучит знаменитый монолог Нины Заречной — «Люди, львы, орлы и куропатки…». Это текст о Мировой душе — той, что, по замыслу молодого писателя Константина Треплева, должна была остаться после того, как жизнь на земле погибла. В ней слилось всё живое, всё, что когда-то дышало и звучало. И кажется, что такая душа только здесь и может обитать — у этого колдовского озера.

Режиссёр Лев Додин:

«Чехов родил новый театр. Но в нём ещё сохранились остатки старых технологий. Многое из того, что казалось необходимым тогда, — быт, экспозиция, — сегодня уже необязательно. Вот в пьесе написано: “дадут лошадей”. И это очень трудно играть. А Чехов в своей мощи поднимается до таких вершин поэзии, что быт ему, в сущности, не нужен. Он только тянет его вниз».

Комедия

Чехов назвал «Чайку» комедией. И любовные многоугольники, которыми пронизана пьеса, в каком-то другом прочтении действительно могли бы стать основой для водевиля. Начинающая актриса Нина Заречная тянется к знаменитому писателю Тригорину. Тригорин разрывается между Ниной и Ириной Аркадиной. Её сын Костя ищет тепла там, где его не может быть. А в него влюблена Мария. В версии Додина она экономка в доме Сорина.

«Жизнь смешна в своей трагичности, в своей иногда бессмысленности. Можно сказать: человеческая жизнь — трагедия. А можно сказать: человеческая жизнь — комедия. Это не значит, что зритель должен всё время хохотать. Он может улыбаться, может даже смеяться. Но трагические истории от этого становятся интереснее — возникает объём, живое дыхание. Это не значит, что надо сидеть и ждать: где же нас рассмешат», — поясняет режиссёр.

Люди-чайки

В этом спектакле нет злодеев и нет жертв. Есть люди, каждый из которых отчаянно хочет любви. Но чем сильнее они тянутся друг к другу, тем больнее ранят — сами того не замечая. Они похожи на чаек: красивых, тревожных, крикливых.

Лев Додин:

«Когда-то считали, что чайка — это что-то очень прекрасное. Поэтому и пьеса считалась очень поэтической: раз называется «Чайка», значит, чайка — красивая птица. Но чайка — и хищная птица, и птица, издающая очень тревожные звуки, похожие на человеческий стон. Так что же имел в виду Чехов, когда Нина Заречная говорит: «Я — чайка»? Это вопрос, над которым надо размышлять, вглядываясь в себя».

Ирина Аркадина

Елизавета Боярская играет Аркадину молодой, невероятно эффектной женщиной. Никакой старческой суеты, никакого увядания — она элегантна, талантлива и чувствует себя главной в любом пространстве.

Актриса рассказывает, что роль далась ей далеко не сразу. Потребовались годы, чтобы приблизиться к пониманию этой героини:

«Легко и быстро в театре не бывает. Но я люблю эти моменты наивысшего душевного напряжения, поиска, когда на репетиции всё сходится и рождается результат. Когда спектакль идёт год за годом, мы становимся свободнее. Приходит больше понимания, больше внутренней свободы, более глубокое погружение. Поэтому Ирочка (Ирина Николаевна Аркадина. — Прим. ред.), которая сейчас со мной рядом, мне гораздо ближе, чем та, что была на премьере».

Аркадина — известная актриса, мать взрослого сына. Сцена и успех для неё — всё. А сын — напоминание о возрасте, живой укор. Роль матери оказалась для неё непосильной.

«В жизни мы с ней, конечно, совершенно не похожи. И самое сложное для меня было постичь эти очень непростые отношения с сыном. Я помню, когда мы репетировали, Лев Абрамович очень долго пытался меня убедить, чтобы я почувствовала, что такое, когда твой ребёнок — живой укор. А я не могла себе это представить. Но в какой-то момент я это поняла, почувствовала и стала в эту сторону разворачивать роль. Очень важно, чтобы все составляющие были внутри, но это случилось только через три года после премьеры», — говорит Елизавета Боярская.

Нина Заречная

В первом акте заглавная героиня (Анна Завтур)  появляется на сцене-озере в лёгком платье-рубашке, похожей на хитон. Она читает монолог Треплева о Мировой душе — неожиданно низким голосом. Но другие герои замечают не только текст. Они замечают саму Нину Заречную. Её обнажённую спину, её тело, её открытость. Она ещё не великая актриса, но уже притягивает к себе всё внимание. В ней есть что-то, от чего невозможно отвести глаз. И Аркадина, привыкшая всегда быть в центре внимания, оказывается в тени. Рядом две актрисы, две чайки.

«Во время работы над спектаклем я смотрела видео, где чайка заживо заглатывает белку. Это выглядело очень жутко, но это правда. Они действительно хищницы, они жестокие птицы. Поэтому этот образ, мне кажется, у Чехова довольно больной. Особенно для Нины», — говорит Анна Завтур.

Борис Тригорин

Писатель Борис Алексеевич Тригорин появляется на сцене почти незаметно. Сначала он даже кажется фигурой второго плана — серый, уставший, будто выпадающий из ансамбля ярких женщин. И непонятно, почему к нему так тянутся и Аркадина, и Нина Заречная.

Но вот он начинает говорить. И всё меняется. В голосе, в манере, в том, как он слушает Нину, проступает настоящая мужская энергия. Он не соблазняет — он просто чувствует. И это завораживает и притягивает.

Роль далась Игорю Чернеевичу нелегко:

«Когда работаешь со Львом Абрамовичем Додиным, кажется: это предел, сложнее и мучительнее уже ничего не будет. Но нет — бывает. Мы всё пробовали, а у меня не срасталось. И только летом, во время отпуска, я увидел одну фотографию — и всё сошлось».

«Спектакль поставлен так, что Тригорин пишет пьесу, в которую мы, собственно, играем. Это сложная история, но в общем-то очевидно, что в нём есть черты самого Чехова. Когда Тригорин говорит: “Я должен писать, я должен писать”, — я понимаю это буквально. Чехов писал каждый день. Каждый день работал».

Константин Треплев

В первом акте Костя — нервный, крикливый мальчик, которому отчаянно не хватает любви. Он требует внимания, обижается, показно стреляется.

Во втором акте он появляется совсем другим. Он стал писателем: его печатают в журналах, он побывал в Европе, заработал первые гонорары. Высокомерный, ледяной, как будто потусторонний.

Ледяное озеро и книга

Второй акт — озеро стало иным. Оно застыло ледяной, немой гладью. Лодки перевёрнуты вверх дном. Все, кто здесь появляются, кажутся голосами из тишины. Холод ощущается почти физически.

Нина Заречная наступает на одну из лодок — и та едва чуть-чуть качается. Первое движение в застывшем мире.

Она стала актрисой. Пока не великой, но уже знающей цену ремеслу и готовой идти до конца. Даже если путь пролегает в вагоне с чужими людьми, через унижения и бедность.

Костя видит ту же сцену, что и много лет назад: мать, Тригорин, Нина. Они изменились. Но ему здесь снова места нет.

Гремит громкий выстрел. И жизнь становится книгой.

Тишина. Бурные аплодисменты. Зрители выходят из зала в жаркую июльскую ночь. Город ещё не остыл, пахнет листвой, сиренью, водой. И где-то далеко, над Иртышом, летают чайки. Тревожные, резкие, живые.

Текст: Дарья Александрова

Фото: Андрей Кудрявцев, Виктор Васильев, Александр Тихонов.