«Театр — великая вещь, если к ней серьёзно относиться»: Наталья Кутасова и Давид Бродский — о «Дяде Ване» и встрече с Омском

На сцене Омского академического театра драмы завершились гастроли Театра на Васильевском из Санкт-Петербурга. В театральной среде его иногда в шутку называют «омской сценой на Неве» — среди актёров много тех, кто раньше работал в Омске. Один из них — Давид Бродский.

Давид Бродский, актёр, исполнитель роли Астрова в спектакле «Дядя Ваня»:

«В Омске многое изменилось. Когда я жил здесь двадцать два года, разметки особо не было, мы как-то по наитию выбирали, где чья полоса. А теперь хорошие дороги, это видно. Потом очень вкусная еда. Она, кстати, давно уже вкусная в Омске, это приятно. Много мелочей, но они важные. Набережную, думаю, скоро доделают, и она будет украшением — такой променад. Спортсмены занимаются, такие качки, показывают себя. А ещё я обязательно бываю там, где мы жили, — на улице Валиханова-Ленина. У нас там квартира была, рядом консульство Казахстана. Улица очень красивая, её давно отремонтировали. И ещё знаете… я очень люблю кондитерские в Омске. И конечно, самое приятное — когда в Омске подходят люди и благодарят. Спасибо огромное за ваши вокальные, певческие проекты, которые помогли раскрыть многих драматических актёров с совершенно другой стороны. Это был важный проект. На него приходил иногда другой зритель — абсолютно не драматический. И после него они захотели прийти в театр. Из-за концертов, из-за этих песен. Я считаю, что это очень важно».

Театр на Васильевском приезжает в Омск регулярно. Два года назад уже были здесь. Сейчас привезли два спектакля — «Дядя Ваня» и «Мещане». Перед показами артисты пообщались с представителями омских СМИ.

Одной из тем разговора, по традиции, стало восприятие театра публикой. Наталья Кутасова, народная артистка России:

«У меня был в жизни очень смешной случай. Один крупный начальник сделал нам гастроли. Перед спектаклем и говорит: «Ой, не люблю театр. Ходят взрослые люди, кривляются». А я спрашиваю: «А зачем же вы нас пригласили?» — «Да вот, слышал про ваш театр. Решил посмотреть, чего в вас такого интересного». Заканчивается спектакль, сидит этот человек и говорит: «Вы знаете, я понял, зачем нужен театр. Я полгода не мог решить серьёзную проблему на работе. Сегодня начался спектакль — никто меня не заманивает, не затаскивает, не заставляет: смотри на меня, смотри. А вам так интересно друг с другом, такие интересные костюмы. Я улетел в этот восемнадцатый век, в эту любовь, интриги, страсти. У меня освободилась голова — и в финале спектакля ко мне пришло решение».

«И ещё был случай. Когда в Армении случилось землетрясение — помните, восемьдесят девятый год? Через год к нам приехал «мёртвый»… красивый армянин, замечательный, но мёртвые глаза. Глаза, которые не пускают ни свет, ничего. Это было для меня потрясение — увидеть человека, который не реагирует ни на свет, ни на лицо, ничего. Не видит просто. И после спектакля ко мне в грим-уборную пришёл другой человек. Он сказал: «Спасибо вам. Я понял, зачем мне Господь оставил жизнь. У меня под землю ушли мать, отец, жена и маленький сын. Я должен за них, за четверых, прожить такую красивую жизнь». В общем, театр — великая вещь. Если к ней серьёзно относиться, глубоко, с душой, с сердцем. С доброй головой и с умным сердцем».

«Дядя Ваня»

Спектакль Владимира Туманова идёт с пометкой «неожиданная трактовка, близкая к традиционной эстетике». Никакого эпатажа. К традиционному чеховскому прочтению, где важна мнгогранность и глубина каждого персонажа, здесь добавлены комические моменты — иногда лёгкие, как бусинки, иногда почти гротескные. А иногда — по-настоящему трагичные.

Это история о доме, о семье, которая могла бы быть большой и дружной. Круглый стол посреди усадьбы — но герои остаются безнадёжно одинокими. Много лет здесь живут Соня, её дядя Ваня, старая няня и Марья Васильевна Войницкая — бабушка Сони. Чай пополудни, всё подчинено размеренному распорядку. Все мысли заняты сенокосом, счетами.

Войницкую обычно видят молчаливой старухой с брошюрой или старой брюзгой — незаметная роль второго плана. Но здесь она другая, и это не режиссёрский каприз, а актёрская находка.

Наталья Кутасова, народная артистка России:

«Когда меня пригласил режиссёр, я спросила: «А зачем тебе я нужна? Это может сыграть любая актриса». Он сказал: «Приходи на репетиции, смотри, думай, размышляй. Мы будем читать, а ты приглядывайся». Я слушаю — и вдруг понимаю: из-за этого человека, профессора Серебрякова, умерла её дочь, и сейчас на её глазах гибнет сын. Я говорю: «Кажется, я нашла тему. Если ты примешь — я иду в работу». Марья Васильевна, она от боли немножко свихнулась. У неё реальность то возникает, то исчезает. Мы не изменили ни одного слова Антону Павловичу Чехову. Но я передала всю эту боль. У моих друзей погиб ребёнок. И я сама знаю, что такое терять родного человека».

В их тихий, устоявшийся мир, который уже пережил большую утрату, неожиданно возвращается зять Марьи Васильевны, профессор Серебряков (заслуженный артист России Михаил Долгинин). И не один, а с молодой женой — Еленой Андреевной (Елена Мартыненко).

Елена Андреевна не выглядит жертвой обстоятельств. Она воплощение лета — яркая, нарядная, живая. Рядом с ней стареющий муж с его ревматизмом и капризами — это утомляет. Но выходила она замуж не из-за денег или положения. Она действительно была увлечена этим человеком. И даже сейчас в ней живо желание и интерес. Несмотря на усталость и брезгливость, которые проскальзывают всё чаще. И эта двойственность делает её понятной и настоящей.

Буквально с первых минут становится ясно, почему Елена так притягательна — и для дяди Вани, и для доктора Астрова.

Давид Бродский, актёр, исполнитель роли Астрова в спектакле «Дядя Ваня»:

«Во многих версиях Астров значительно старше того возраста, который указан у Чехова. Как я для себя это понимаю? Антон Павлович, когда писал, — жизнь была короткая. Умирали быстро: в пятьдесят лет уже глубокий старик, лекарств не было. Мужчины быстрее сгорали. К тридцати семи годам они уже были… не могу сказать «умудрённые», но скорость жизни была выше. Это моё ощущение. Я так для себя и объясняю, почему Астров взрослый. Должна быть некая жизненная мудрость — чтобы было что рассказать зрителю.

Я много смотрел разных версий. Что-то принимал полностью, что-то — нет. Для себя я понимаю, что у врачей есть некий хороший цинизм. И видимо, в какой-то момент у этого человека цинизм перекрывает всё. Он уже привык к этой жизни, ему сложно существовать иначе, сложно создавать семью. И вдруг появляется хоть какая-то надежда. Но вряд ли это могло быть чем-то серьёзным. Скорее — увлечение. У Антона Павловича Чехова Астрову тридцать семь лет, мне чуть больше. Поэтому, конечно, я со своего возраста смотрю на отношения. И я не думаю, что с теми привычками, с тем багажом, который у него есть, ему было бы легко всё поменять. Почему он пьёт каждый месяц? У него жизнь не очень сахарная: он видит смерть — реальную смерть — и рождение, ему надо как-то это всё выплеснуть. Все знают: врачи — они в хорошем смысле циники, юмор у них такой. И он хороший дядька, любитель женщин. Глаз горит».

Любовные многоугольники возникают почти в каждой пьесе Чехова. И всегда появляется размышление: при другом выборе герои могли бы быть счастливы. Астров увлекается замужней Еленой. Елена отвечает ему вниманием. Но есть ещё и Соня — падчерица Елены, дочь профессора от первого брака. Между двумя женщинами уже есть некое чувство неловкости, даже вины — ведь Елена вышла замуж за отца Сони.

Чехов не наделил Соню красотой. В спектакле Соня (Надежда Кулакова) — маленькая, хрупкая, рыжеволосая. Волосы затянуты в косы, на лице очки, одежда, которая ей не идёт. И всё же очень легко представить её в другом образе — с распущенными волосами, в платье по фигуре. Сама собой возникает мфсть, как изменились стандарты красоты между девятнадцатым веком и двадцать первым. 

Соня — преданная, любящая, готовая разделить с доктором Астровым любую жизнь — могла бы сделать его счастливым? Давид Бродский отвечает коротко: нет.

Давид Бродский:

«У врачей есть некий хороший цинизм. И видимо, в какой-то момент у этого человека цинизм перекрывает всё. Он уже привык к этой жизни, ему сложно существовать иначе, сложно создавать семью».

И всё же — и у Чехова, и в этом спектакле есть моменты, которые говорят: ответ мог бы быть другим. У Туманова это почти летящая сцена: Астров и Соня вдвоём встают на одну табуретку — и на секунду кажется, что они парят. Лирика оборачивается комизмом, но ощущение возможности остаётся. А у Чехова Соня спрашивает: «Когда же вы к нам приедете?» — и Астров отвечает: «Следующим летом». Короткая реплика, за которой — целая возможная жизнь.

За всеми любовными многоугольниками сам дядя Ваня — герой, чьим именем названа пьеса, — почти теряется. Кто он? 

Брат покойной жены Серебрякова. Человек, который годами приводил в порядок имение, не думая о себе. Ни семьи, ни дома — только работа, оказавшаяся в итоге никому не нужной. А теперь ещё и позднее, безнадёжное увлечение молодой женой профессора. Взаимности нет. Итог — горькое осознание: жизнь прожита впустую.

Именно эта мысль в спектакле становится главной. Упущенные возможности. Судьба маленького человека — простая, частная, — которая могла сложиться иначе, но не сложилась.

Дядя Ваня (Михаил Николаев) в начале спектакля кажется нелепым, неопрятным — рубашка не заправлена, одежда не по размеру. Таким трудно увлечься. Но во втором действии он появляется преображённым — в отглаженном пиджаке, с розами, собранный, почти элегантный. Его реплика «Послушайте, да у вас же в жилах русалочья кровь!» звучит неожиданно — с неожиданной светскостью и очень современно. Этот дядя Ваня многогранен. И тем острее финал: жизнь прожита, времени всё исправить уже нет.

Наталья Кутасова, народная артистка России:

«Одна из важных тем пьесы — отбирать. Научиться вовремя отбирать, отсеивать всё то, что уродует твою личность, что твою личность искажает. Нельзя предавать самого себя.

А что такое узнать самого себя?

Вы можете инструкцию хождения по канату изучить досконально. Но встанете на этот канат — и свалитесь. Истинное знание — это работа обязательно головой, жизнь сердцем. Когда вы научитесь держать равновесие трёх этих огромных областей — тогда вы пройдёте этот канат жизни».

Финал этого спектакля острее, чем у Чехова. Стол превращается в чёрную дыру. Времени на счета, на чай из самовара уже нет. И тем острее ощущается ценность каждого момента.

Текст: Дарья Александрова

Фото: Андрей Кудпявцев