Текстовая версия подкаста | Валерий Алексеев 

Для тех, кто любит читать, текстовая версия подкаста с актёром, режиссёром, народным артистом Российской Федерации, почётным гражданином Омска, обладателем ордена «За заслуги в культуре и искусстве» за большой вклад в развитие культуры и искусства, многолетнюю плодотворную деятельность Валерием Алексеевым.

— Валерий Иванович, здравствуйте! Мы очень счастливы видеть вас у нас в гостях и иметь возможность побеседовать с вами. Знаете, я ведь не все ваши регалии перечислила. И не буду этого делать.

— Достаточно сказать, актёр — и всё.

— Да-да. Несмотря на такой послужной список и многочисленные звания, с детства вы вообще-то мечтали быть врачом и даже поступали в военно-медицинское училище.

— Да.

— В Хабаровске, по-моему.

— Да.

— Как мне кажется, вы врачом, собственно, и стали. Актёр — это тот же врач, только работает с материей потоньше. Вы сами себя считаете целителем человеческой души?

— Когда я хорошо работаю, мне кажется, это случается. Потому что всё равно вся моя энергия направлена к душе человека, того персонажа, которого я играю. Это самое главное. Если этому персонажу не сопереживать, по-разному — он отрицательный или положительный, всё равно я сопереживаю, я живу вместе со всеми зрителями, которые находятся со мной. Чем театр отличается от кино, пускай в кинотеатре, здесь — живая эмоция со сцены идёт, и зрительный зал разных поколений, разного образования, разной культуры — они становятся одним целым народом, публикой. И они начинают сопереживать. Это очень многое значит. Когда ты чувствуешь, что ты попадаешь в зрительный зал, это не обязательно аплодисменты, это может быть такая напряжённая тишина, что ты понимаешь, что ты вместе с ними, ты соединился. Это большое счастье! А то, что врач занимается душой и телом... Мы занимаемся как бы душой, но мы всё равно психологически разбираем каждый персонаж — кто он, что он, что он хочет сказать, что он не говорит, что он думает и так далее. Всем этим процессом мы занимаемся в течение двух месяцев, а иногда и больше. А что касается того, что врачом я не стал, да, я поступил в военно-медицинское училище, потом ушёл, затосковал. Мама меня, конечно, подвигла на это. Говорит, я вижу, ты не ешь, не пьёшь, не спишь… Я сказал: я понял, что я никогда не стану актёром. Она говорит: иди попробуй.

— То есть это было. Это мешало или толкало?

— Да, потому что я мечтал и о том. Я книжки медицинские читал уже с 12 лет. Рассматривал, интересно мне было. Хотел быть хирургом. Хотел быть врачом-психиатром.

— А откуда это?

— Не знаю. Мама моя, может быть… Она была из репрессированных, поэтому не могла поступить в институт. А медициной она тоже интересовалась. Бабушка у меня была известная травница.

— В генетике, возможно, заложено всё было.

— Да, очень хотелось быть врачом. Я уважал эту профессию. Видите, вот у меня сейчас почти все друзья врачи: Владимир Николаевич, Слава Ароновна, Виктор Францевич. Я сейчас буду называть массу людей, с которыми я дружу и которые со мной поддерживают хорошие, добрые отношения. Так что это никуда не ушло, оно осталось со мной.

— Друзья врачи — это очень здорово!

(Смеются оба.)

— Это не только полезно.

— А были такие роли, когда, казалось бы, вообще никак не вжился, не угадал, не сошлось, не срослось?

— Бывало, конечно, это со мной. Это такие трагические моменты. Но иногда ошибался. Я был сильно требователен к себе, особенно в молодые годы. Мне казалось, что я плохо это делаю, и это очень мешало. Ты не мог полностью отключиться, ты себя контролировал, смотрел как бы со стороны. Это ни в коем случае нельзя. Иногда я ошибался. Скажем, «Натуральное хозяйство в Шамбале», известный спектакль, я никак не мог к нему приступить. Мне казалось, что там богохульные какие-то вещи есть. И мне как православному человеку это было чуждо. Я очень переживал. Но с режиссёром нашли какую-то такую линию. А человек, которого я играл, был сам сомневающийся: он был священником, потом хирургом, затем стал патологоанатомом, вот такая градация пошла. Человек искал свет в этой жизни. Там много можно говорить, это сложная вещь. Вы знаете, я после первого спектакля ходил и пинал все тумбы и всё остальное, потому что мне казалось, что я ужасно сыграл, ужасно! А потом, оказывается, люди приходили и по много раз смотрели этот спектакль. Вот даже сейчас, прошло столько лет, меня спрашивают: а нет ли у вас записи, мы как обычно раз в месяц ходили на этот спектакль с друзьями. Видите, как бывает ошибочно. Но это хорошо, что ошибочно.

— Часто вообще у актёров бывает такое самобичевание? Это что вообще — воспитание себя, своего характера, это формирование себя?

— Ну это лучше, чем человек делает что-то и говорит: я гениально это делаю, какой я молодец. И всё. Это конец, это заканчивается трагически. Потому что человек не растёт, понимаете. Это у Дудинцева, по-моему, «Белые одежды», там есть такая фраза: «Когда я тянусь — я расту. Тянешься — тогда растёшь. Я стал многогранен, простым гаечным ключом меня уже не отвернуть». И вот такие грани у нас воспитывал бывший главный режиссёр Яков Маркович Киржнер. Это при нём театр стал такой знаменитый. Не только при Ханжарове. При Ханжарове и при нём. Когда подбирались со всей страны лучшие актёры, индивидуальности. И вот он подходил ко мне и говорил: «Знаешь, ты сейчас Раскольникова сыграл. Это хорошо. Но тебе сейчас надо попробовать и лирическую роль». Я говорю: «Я лирические роли как-то не играл». — «Попробуй. В случае чего мы двоих назначим, если не потянешь…».

— Замена будет, да?

— Да. Всё нормально. Потом подошёл, говорит, всё хорошо, работаешь дальше. Потом так же он к Чиндяйкину подходил, говорил: «Коля, ты вот сейчас генерала сыграл, ещё что-то. Теперь попробуй какого-нибудь крестьянина, такого работягу». И он сыграл просто блестяще. Я сидел в зрительном зале и аплодировал Коле. Он играл блистательно, как будто снял, я таких людей знаю и видел. Вот какой! Грани искал. Потом, говорит, давай попробуем такого героического плана. И вот эти грани он воспитывал. И артисты всё могли. Скажем, тот же Чонишвили: Сирано де Бержерак — и в «Энергичных людях» Чернявого играл. Смешно очень! Все остальные так же. Щёголев, народный артист Советского Союза, Теплов дядя Лёша — они все разные были. Вчера мы поговорили с Юрой Ицковым по телефону. «Ты помнишь», — говорю. — «Да». Когда ты рядом работаешь — это невидимая радиация. Ты начинаешь очень много приобретать от того партнёра, того великого артиста, рядом с которым ты работаешь. Это подсознательно в тебя входит: звучание, тон, атмосфера, энергетика. Поэтому нам повезло, что мы, очень многие артисты, которые сейчас работают уже в других городах и даже странах, были здесь, в Омском академическом театре, и приобрели те навыки, ту профессию, которая помогает, и этой профессией мы живём до конца.

— Вся ваша профессиональная деятельность, я не побоюсь сказать, вся жизнь, собственно говоря, связана с Омским драматическим театром, это больше 50 лет. Есть в таком большом промежутке какой-то период, который особенно вам дорог, особенно памятен, может быть, вызывает ностальгию?

— Каждый год разный бывает. Я помню периоды жизни этого театра. Вот один был состав, было 100-летие театра. Как раз приехали мы, молодые артисты, с Колей Чиндяйкиным. Первый сезон у нас был. И проходили по сцене; нас включили как молодых артистов, которые только что пришли в театр. Мы участвовали в капустнике или в концерте. Я помню, Аросева написала сценарий. Сейчас передо мной проходит плеяда тех артистов, которые давно уже ушли... Потом была другая, в 80-х годах. Затем в 90-х. Это вот четыре труппы, по-моему. Изменились, поменялись. Я их всех помню...

— Просто несколько поколений.

— Ну, каждый период был разным… Были периоды, когда нужно было ставить спектакли на производственные темы, про колхоз и т. д. Очень многие отвернулись, потому что талантливых пьес было мало. Я понимаю, там Распутин такой. А когда не Распутин, а кто-то писал, как передовицу. Ты читаешь, а там газета какая-то. Чтобы через этот бетон прорваться, свои кровеносные сосуды пустить... — это очень затратно было, много сил требовалось. Но эти периоды были. Да, особенно первый год, когда мы ставили «Энергичных людей». Там — народный артист Щёголев, народный артист Теплов, народный артист Каширин. И программка была, там: «народный артист», и я подписал: «международный артист Алексеев» — пошутил. (Смеются оба.) Они ко мне так хорошо относились, по-доброму, со вниманием, потому что они чувствовали, что я волнуюсь. Мастодонты такие! Я мальчиком пришёл, тогда ещё худенький такой, и смотрю — на Лёшу Теплова, на Щёголева, на Чонишвили, на Слесарева. Боже мой!

— Но так или иначе у вас уже был опыт.

— У меня опыт был, хороший опыт. Я в Иркутске-то репертуар тащил, причём у меня там, в Иркутске, был самый лучший период.

— Да?

— Да. Театр там когда-то, когда я начинал работать, называли Сибирский МХАТ, потому что были такие великие актёры, режиссёры, которые там работали, тот же самый Вампилов, который написал пьесу «Старший сын». Я первый исполнитель, чем очень горжусь. И «Прощание в июне». Там учился со мной Володя Гуркин, который потом написал «Любовь и голуби». Такие ребята там! Иркутск — удивительный город, понимаете!

— Мы к нему ещё вернёмся.

— И уже здесь, когда попадаешь в спектакли с такими величайшими артистами, как Теплов, Чонишвили, Щёголев, Каширин, ты видишь, понимаешь, как ты с ними работаешь, импровизируешь. Дядю Лёшу Теплова я обожал, потому что он импровизировал со мной. Он пытался меня всё время расколоть, рассмешить на сцене. И делал это блестяще. Я держался из последних сил. Но я и его расколол тоже один раз. На «Энергичных людях». Там столько приспособлений, столько интонаций! Ты стоишь такой, а (он) над тобой нависает. Господи, это невозможно выдержать.

— Испытание!

— Начинаешь себя щипать, чтобы не рассмеяться, у меня синяки были вот здесь (показывает). Они (актёры) как-то ко мне так нежно относились, по-хорошему, с таким добром, что я им благодарен. Это поколение, тот период, когда мы ставили, скажем, «Беседы при ясной луне» Шукшина — величайший спектакль был. Николай Александрович Мокин тогда поставил этот спектакль. А в своё время они учились вместе — Эфрос и Пётр Наумович Фоменко — и говорили: вот впереди Колька идёт, а потом после него мы. И нам посчастливилось, потому что на самом деле Гуркин, оба Василиади, Валерия Ивановна Прокоп, я — мы считаем, что это был один из самых великих режиссёров, который научил меня. Даже когда я какие-то вещи сейчас ставлю, я вдруг вспоминаю, что Николай Александрович говорил. Он был великий человек, великий режиссёр. И работал удивительно, так мягко, ты даже не замечал этого. Сначала мы этого не понимали, с Чиндяйкиным переглядывались. «Дон Хиль Зелёные Штаны», я играл там главную роль.

— То есть вы тогда ещё не понимали его?

— Не понимали, а потом, когда выходит спектакль, все говорят: слушайте, гениально! Что там гениального, мы этого не видели... Он, когда я спорил или не очень что-то воспринимал, он говорил: «Валерочка (а у него хрипатый такой голос был), любите импрессионистов?». Я говорю, да. «Вот когда подойдёте к картине Сезанна, Моне или Ренуара, вы что видите? Ну, краски, мазки. А я так же смотрю со стороны. Отойдите в сторону и увидите! Так и я, со стороны смотрю и говорю, что вам надо делать».
— На большую картину нужно смотреть издалека.

— Да, он такими мазками делал, а потом соединялось это в такой образ, потрясающе! Это все были такие — Щёголев, Царёва, Аросева, все, дядя Коля Слесарев. Каждая картинка — это было просто произведение искусства.

— А из традиций вот той старой школы вы что-то сегодня молодёжи даёте?

— Ну видите, молодёжь сейчас самостоятельная. Я никогда никого не учил, ничего не говорил. Если спросят, я скажу. Я никогда не лез, это такой личный вопрос, можно обидеть человека. Если человек хочет это знать, ну, подойдёт и спросит, я могу сказать. А так я никогда не лезу, для меня это сверх, ну... нетактично. Если кто-то подойдёт и скажет: как вы считаете, как я тут, как здесь, да, я могу сказать — вот здесь проще, вот здесь так.

— Я где-то читала в вашем интервью, что сегодня театральная профессия не столько даже школа, сколько ремесло. Не связано ли это с тем, что сейчас наше старшее поколение боится что-то подсказать или считает это нескромным?

— Это (новое) поколение свободное от нас, намного свободнее нас. Они работают везде. У них театр миниатюр какой-нибудь, антрепризы и так далее. Они много работают. Я никого не упрекаю, но во многом смазывается то мастерство актёра, которое в тебе есть. Часто бывает это халтура, это не уходит так, это пятна, которые остаются на белой рубашке...

— Теряется качество?

— Да. Никуда ты не денешься, появляется какой-то антрепризный тон, ещё что-то... Как-то педагог мой, я всё время горжусь им, Алексей Алексеевич Павлов, актёр императорских театров, говорил: «Валерочка, никогда не стойте в стороне, подойдите к кулисе, послушайте спектакль, настройтесь, а потом работайте». Поэтому я всегда говорю, что — тон! Вот когда актёры приезжали сюда, в Омский академический театр, из других театров, то они иногда путались, потому что у нас очень живой театр. И когда они начинали работать «соседним» голосом, как это у Чехова, что ли: актёры вышли на сцену, заговорили не своими голосами — спектакль покатился. Так и здесь. Они сбивались. Некоторые уезжали. Я всё время говорю, что такое тон и что такое уровень правды. У нас была одевальщица, и она смотрела. У нас же тогда была труппа 51 человек, 52, по-разному, и каждый год несколько человек уезжали, кто-то приезжал, 3-4 человека. И когда приезжал какой-то новый артист, она стояла за кулисами и смотрела и слушала. Если этот актёр приходил в гримёрку и у него стоял стакан чая, да ещё с лимоном, да ещё с конфеткой, с пряничком — всё, этот человек прошёл!

— Наш.

— Если этого нет — всё, этот человек уезжает в конце сезона.

— Такой простой тест (смеётся).

— Да, потому что правда. То же самое — когда рассказывали историю про собаку в театре. Она была там в каком-то месте, держалась, никуда не ходила, но когда актёры шли на репетицию, она шла с ними, сидела рядом с режиссёром и смотрела за актёрами. Перерыв — она шла с ними в буфет, её подкармливали, она опять приходила на репетицию. И вот решили похохмить. Идёт спектакль, на другой стороне кулисы кто-то (а собака с другой стороны) показывает кусочек колбасы: вроде как она выйдет на сцену, и я расколю всех. Собака спокойно обходит за задником, съедает колбасу и так же назад. И вдруг однажды артисты запутались в тексте и начали говорить своими голосами — собака вышла. Вот что значит тон! Поэтому когда актёры приходят, кто может, тот перестраивается. Кто не может — тот уходит. Потому что надо слушать партнёра и понимать, какой это уровень театра. Когда иногда начинаешь говорить и чувствуешь, что человек работает с тобой и куда-то смотрит вдаль, в лоб, а не в глаза, то ты всё понимаешь... Это тот театр, который уже во многом испортил его.

— И где-то летает, но не здесь.

— Да.

— Вы с самого детства обладали такой тонкой наблюдательностью. Я знаю, что вы даже пародировали — не пародировали, но играть — играли, даже и учителей своих.

— Пародировал, за что был часто выгнан с уроков.

— Вот это качество характеризует что в человеке — любовь к жизни, какую-то возможность каждый день открывать в жизни новое. А с возрастом это качество — наблюдательность — притупляется, исчезает или всё же если оно есть — его ничем не заменить, его никуда не деть и вот эта тяга к жизни и к открытиям будет всегда?

— Это есть до сих пор. Иногда мне моя жена, когда я копирую, говорит: «Тебе сколько лет, опомнись!»

— Это так разряжает обстановку! (смеются)

— Когда я начинаю кого-то копировать, кого-то «разговаривать», она начинает стесняться. А я так же продолжаю, потому что забываю. Когда я встречаю какого-то интересного человека или какой-то типаж, мне это всё равно. Я это подсознательно: хочешь — не хочешь, ты начинаешь наблюдать за ним и думаешь — а как он сейчас себя проявит? Или когда кто-то едет в автобусе — например, женщина, я так смотрю ей в глаза, а она куда-то в сторону смотрит, я вижу у неё такое жёсткое лицо, какое-то даже злое, озлобленное. Я начинаю представлять — кто она, что она. Потом она поворачивается — и сразу на меня взгляд такой пронизывающий. Потом рука поднимается — а у неё там такая тюремная наколка. Я думаю — ну, всё нормально, всё понял.

(Оба смеются.)

— Она тоже заметила.

— Они ж тоже чувствуют знаете как, хоть в затылок смотри. Поэтому сразу начинаешь понимать, откуда человек и кто он, как он ведёт себя. Ну вот ты типаж читаешь, что это за человек, фразы какие-то, а потом ты думаешь — а кто он, а что он, а почему он так говорит, а правду ли он говорит или нет. И всё — и начинаешь пробовать один вариант, другой, пятый, десятый. Однажды в кинотеатре: я смотрю фильм (а всё равно сидит в подсознании роль) — и вдруг какую-то фразу слышу интонационно. Я сразу — и тут вот так говорит. Всё — я уже не помню фильм, я уже начинаю репетировать в зале.

— То есть вы уже сразу на себя примеряете?

— Да, что-то мне подсказало. Это такой процесс.

— Ну, не отдохнуть, слушайте.

— Нет, это радость! Когда ты в процессе — это радость. Когда ты мучаешься, когда плохой режиссёр или роль неинтересная и ты её ещё не можешь найти, тебе не могут помочь — вот тут мука. Ты уже сидишь и думаешь (смотрит на часы) — сколько до конца репетиции. Господи ты боже мой, за что ж мне такое!

— Бывает такое?

— Конечно, бывает. Это всегда. Не все же роли у тебя удачные, бывают и неинтересные. Когда ты неинтересную роль сделал хорошо — это хорошо, ты пробил это. А когда этого нет или спектакль не очень хороший и ты в нём работаешь — но работаешь честно.

— «Вино из одуванчиков», премьера которого состоится 27 марта, это хороший спектакль, на ваш взгляд?

— Я не знаю, но по тому, как Баргман репетирует, по тому, какие он делал спектакли, скажем, те же «Чемоданы», у меня не такая большая роль, маленькая роль. Но она интересная. Все остальные персонажи тоже блистательны. И сам спектакль был блистательным. И как он это придумал клоунаду с трагедией! Я такого не видел нигде. Мы первые такое сделали. Потому что «По Правде» ставили в Москве, и мне рассказывали очевидцы, что люди уходили до антракта. Потому что скучно и непонятно. Там же название ещё «Шесть весёлых похорон». Здесь тоже Баргман делает какую-то такую фантастику. Брэдбери всё-таки удивительный писатель, в которого он влюблён. И когда спрашиваешь, он говорит: я буду делать такое из любви. Он говорит, я последнее время не делаю никакие другие — только о любви ставлю спектакли. И вот — о любви к детям, о любви детей к матери, к родителям, между собой братьев, к людям, к природе, ко всему. Вот он такой интересный и поэтому поэтический. Мне кажется, будет очень поэтический спектакль. Мне бы хотелось, чтобы зрители его поняли и почувствовали, потому что это особый спектакль. Таких, я думаю, у нас в театре нет и не было. Вот что!

— Я думаю, сегодня он будет особенно востребованным.

— Да, знаете, сейчас, после ковида, все как-то пошли в театр. Как ни странно. Не в кино, а в театр. Потому что они соскучились по общению. Я помню, когда был ковид, мы играли «Дальше — тишина», любимый мой спектакль. И все в масках. Меня как-то «забивало» сначала боковым зрением — тэ-тэ-тэ, все в масках... И в финале, когда мы прощаемся и потом идём на поклон, я смотрю — женщины в масках сидят и вот так (показывает, как люди прижимают к себе маски и промакивают глаза и нос) прижимают маски и промакивают слёзы. Думаю — всё нормально, всё хорошо. Мы победили! Мы победили ковид.

— Вы ведь из Иркутска и проявили свой потрясающий талант там, всё заложено было там. И там встретились с людьми, которые сыграли важнейшую роль в вашей жизни, — это Владимир Гуркин, Валентин Распутин и Александр Вампилов. Как сегодня вы храните память об этих людях, много говорено и много записано интервью. Часто ли вам удаётся посещать Иркутск?

— Я был в прошлом году, но недолго, мы съездили на Песчанку на один день на экскурсию. Потому что очень трудно заполучить (номер), там за полтора года всё куплено — вот эти маленькие домики. Мы ездили в бухту Песчаную — самое красивое место на Байкале. Первый раз меня туда отвёз Саша Вампилов. Тогда был пароход «Москва», который шёл 9 часов. Представляете, от Иркутска 9 часов! Чем хорошо — там Кедровый перевал, который закрывается, и там комаров никогда не бывает.

— Здорово!

— И залив такой, поэтому тёплая вода. Самое красивое место. И потом мы как-то приезжали к Распутину, там сейчас небольшой дом отдыха, база такая туристическая. С Гуркиным мы учились вместе, я у них на свадьбе был. Жена у него Люда, тоже училась с нами в Иркутском театральном. «Людк, а Людк». Вот его жена — Люда. Замечательная женщина по фамилии Худаш, такая польская фамилия у неё. Конечно, мы тогда дружили, и песни пели, и заходили в какие-то маленькие садики, брали гитару, по очереди передавали её с Вовой, а Вова ещё и прекрасно на гармошке играл. Вот такой…

— ...чудесный человек.

— Да, чудесный человек, друг прекрасный. Тогда впервые прочитал пьесы Саши Вампилова. Я прочёл «Старшего сына». Помню ещё, какая-то газетная бумага, обёрточная, напечатано на машинке. Он спрашивает, как тебе. Я говорю, так понравилось, я бы хотел в этой пьесе играть. — А кого бы ты хотел? — Кого дашь, того я сыграю, настолько этот прекрасная пьеса. Потрясающая!

— Вот так!

— Я её называю Маленькой серенадой Моцарта. Потому что настолько всё точненько написано, она такая музыкальная. Мы сейчас репетируем с Витько — в «Галёрке» он ставит, а я играю Сарафанова. И вот читаешь, слушаешь — и это просто музыка! Ну, Саша был очень музыкальный человек. Я даже сейчас вспоминаю, как-то ночью мы к ним пришли, где-то гуляли. И дочка у него, Ленка, хорошо играет на фортепиано. Он: «Лена, иди сюда». Разбудили её.

— Ночью.

— Ночью, да. «Сыграй для дяди Валеры Моцарта». Сонная, сыграла! Он очень увлекался хорошей музыкой, ну и сам Саша пел хорошо. Он меня научил, по существу, четырём аккордам, когда я вышел в «Старшем сыне» — играл Сильву. И потом даже уже дошло до того, что через много лет я сольный концерт провёл в Концертном зале. И кое-что там под гитару пел.

Нет, там замечательный край, там прекрасные люди! Там же очень много было сосланных, очень много приехало эвакуированных из Питера, из Москвы. И мне Володя Гуркин как-то напоминал: «А ты помнишь, что мы на «Стёпке Разина» стоим на остановке на трамвай и люди подходят: «Кто последний?» Стоим в очереди, и никто не лезет вперёд»...

— Такая культура была.

— Такая высокая культура. Потом, конечно, (многие) уехали, и город совершенно стал другой. Но то, что интеллигенция очень сильно повлияла на Иркутск, это до сих пор чувствуется.

— И на вас тоже.

— Хочется верить, да.

— Свободное время как вы проводите? Так же на даче?

— Да. Сейчас уже меньше, конечно, но там хорошо. Всё у нас есть, всё растёт, но больше сейчас увлекаюсь цветами. Очень много цветов, там целые поляны у меня. У меня целый ряд и гортензий, и георгинов. Много. Сейчас тоже уже смотрю, весна начинается. Я говорю, надо уже покупать. Кое-что купили — семена. Будет период, когда посадки. Я думаю, что у меня посвободнее будет со временем. Сейчас нет, потому что на два театра бегаю.

— Вы ещё и режиссёр в «Галёрке»!

— Да. Я такое удовольствие получил! Мне Витько, конечно, позволил, и там уже (есть) спектаклей шесть, причём разных. У меня есть, например, спектакль новосибирского автора, который до сих пор идёт, «Джентльмен» Денисова. Он сказал: я не люблю чистые комедии, я всегда нахожу, чтобы были лирические вещи, сентиментальные, чтобы что-то было сочувствующее. Потому что чистый смех просто не люблю. Он приехал, посмотрел «Джентльмен» и сказал: я даже не думал, что я такое написал. Что для меня большой комплимент.

— Третью пьесу он будет готовить специально для «Галёрки», это правда?

— Не знаю, может, они с главным режиссёром договорились, но со мной уже достаточно, есть два спектакля, которые я поставил.

Потом я поставил Вампилова «Провинциальные анекдоты». Мне кажется, спектакль у меня получился. Я иногда по ночам с Сашей разговариваю: «А что, если вот здесь какую-то музыку дать?»

— Серьёзно, вы с ним разговариваете?!

— Да, вот так во сне что-то — раз! И вдруг я нашёл кусочек музыки, которую, мне кажется, Саша подсказал.

— Слушайте, это связь такая!

— Да, я настолько любил его, и любовь не прошла. Я боготворил его. 34 года. Когда последний день рождения у него был, я был на этом дне рождения. Я и сейчас помню, это человек, который, понимаете, вот смотришь — и боготворишь его. Он настолько с хорошим юмором, настолько тактичный. Например, сидит компания писателей, все что-то говорят, о чём-то спорят. Саша такой (опускает голову): «Нет, я так думаю». Все замолкают — и всё. Он авторитет, понимаете! Причём он такие афоризмы выдавал! Я сейчас вспоминаю, на «Старшем сыне» сидим с ним в зале: «Ну вот, ещё вышел человек из-под тёмной звезды». Комментировал очень хорошо, и точно комментировал. Даже внёс какие-то подсказки, когда я играл Сильву: остановись, здесь подумай, скажи вот так. Я выполнял и чувствовал реакцию в зале.

— И это вам помогало?

— Помогало. Очень! Да и сразу реакция была. Он видел и слышал. А я-то молодой, 20 лет, я наглый такой в этом отношении был в театре. Это касаясь театра. Вне театра — нет, а когда на сцене чего-то такого добивался. Когда последний раз уговаривал меня сыграть «Прощание в июне», мы сидели с ним на берегу Ангары, нас ели комары, у нас был болоньевый плащ, мы накрылись, и я у него всё расспрашивал. Он уезжал в Москву пробивать спектакль во МХАТе, но, конечно, не мог пробить, я у него спрашивал: «Ты веришь?» — «Да, верю». — «Хорошо. В меня веришь?» — «Да». — «Ладно, хорошо, соглашусь». И вот тогда я у него всё повыспросил, очень интересные вещи он говорил. Он говорит: «Я хочу следующий спектакль сам поставить». Я говорю: «Саша, это другая профессия. Есть режиссёры, есть актёры». — «Нет, я чувствую, что я могу поставить». И сейчас, со временем, с годами я понимаю, что он мог бы поставить. Потому что он такие замечания делал актёрам или режиссёрам, что понятно, что он настолько в структуре, настолько он понимает, что сказать актёру, чтобы он сделал то или иное.

— Слушайте, это прямо ваш наставник! На земле и там сверху, наверное.

— Для меня да. Я стал другим артистом после его пьес. У меня многое отлетело в сторону, шелуха какая-то, которая была. А никуда ты не денешься, каждое время — это, как говорится, своя манера игры, свои пьесы. И актёры именно так работают. Как этот началось. Я помню, когда «Современник» открылся, я пришёл в него и начал смотреть спектакль. Это ещё в старом здании. Я посмотрел и думаю, что это совершенно другой театр, новый театр. Он имеет право на существование, но он другой. И после этого «Современник» многие начали копировать в разных театрах. Пошёл даже «бормотальный реализм», когда просто болтают, как сейчас в фильмах.

— Повторяется вся ситуация.

— Всё это «бормотальная правдёнка» такая идёт. Посмотрел текст — сказал, пошёл дальше, и всё.

— Смысла нет.

— Это да. И я так думаю, это тоже портит актёров. Был как-то на «Старшем сыне» в Москве, я, правда, ушёл в антракте. Ну и там я вижу, что актёр где-то снимался, он вроде работает, но что там энергетики нет, она вот здесь (показывает лицо), как перед камерой. Потому что я как-то снимался, по-актёрски снимался, как в театре. Потом мне показал режиссёр. Я говорю, господи, ужас какой. Когда там крупняком, надо же всё недоигрывать, там чуть-чуть — и уже всё. Это примерно как большой жест, чуть-чуть глазами моргнул — и всё. Он говорит, я тебе ещё первый дубль не показывал, ты бы в ужас пришёл. (Оба смеются.) Так что это совсем другая манера игры, стиль — всё. Работают они, конечно, много, да, хорошо они зарабатывают, популярность, но всё-таки, не в обиду им сказано, театр — это более высокое искусство, нежели кино. Хотя, как говорил Ленин, важнейшим из всех искусств является кино. Но Владимир Ильич, правда, добавил цирк. Поэтому для нас, я считаю, театр — наивысшее. Вот будут такие-то фильмы, искусственный интеллект будет, но душу актёра это не заменит. А потом, иногда я считаю с возрастом, что это не только какие-то роли играешь, образы, а твоё личное отношение — жизнь — ко всему. Вот моё личное отношение как артиста: я играю в этой форме, но ты всегда чувствуешь личность — что за ним. Тот же Борисов Борис. Он выходил на сцену, я смотрю — вот БДТ! Это личности!

— Хочу пожелать вам оставаться ещё на долгие-долгие годы в этой энергетике, в настоящем театре, в настоящем искусстве! Как можно больше ролей, как можно больше режиссёрских работ!

— Да, хорошо бы.

— Спасибо вам огромное!

Полную версию видеоподкаста можно посмотреть здесь: https://tramplin.media/news/18/8234