Текстовая версия подкаста | Галина Кудря

Для тех, кто любит читать, – текстовая версия подкаста «Знай наших!» с директором Омской региональной общественной организации «Поиск», педагогом Галиной Кудря.

— Всем здравствуйте! Вы слушаете и смотрите подкаст «Знай наших!» на медиа «Трамплин». Накануне памятной даты — 81-й годовщины Победы в Великой Отечественной войне — мы решили поговорить с человеком, который не только бережно хранит память о людях, приближавших этот праздник со слезами на глазах, но и делает всё возможное, чтобы та война была завершена. У нас в студии директор Омской региональной общественной организации «Поиск», педагог Галина Кудря. Галина Григорьевна, здравствуйте!

— Здравствуйте!

— А ведь это правда, что война не окончена, пока последний погибший солдат не будет предан земле.

— Да, это известные слова Суворова, но поисковики понимают, что, наверное, этого никогда не произойдёт. Воины, чтобы сохранить эту землю, сами стали землёй, травой, прорастают берёзками, и их очень непросто найти. Где-то останки солдат хорошо сохранились, а где-то очень трудно, а то и невозможно их найти. Действительно, поисковики делают всё возможное, чтобы поднять всех солдат. Нас 45 000, 1500 поисковых отрядов работают во всех регионах, где шла война. Это 37 регионов. Работать начали сразу после окончания войны, куда повели первых даже не поисковиков, а просто своих детей повели старые солдаты туда, где они сами воевали.

— Когда это было впервые?

— Сразу же после войны. В новгородской земле — сначала просто пошли туда, где они воевали. А потом поняли, что те солдаты так и останутся в этих лесах, там, где были эти страшные бои, если не будет тех, кому не всё равно, что они до сих пор не вернулись с войны.

— На протяжении всех этих 80 с лишним лет…

— Не всегда это было одинаково масштабно, но это были все годы после войны. Особенно сейчас столько молодых людей, которые хотят присоединиться к этому великому, святому делу.

— Таких много?

— Да, таких много. Я повторю, 45 000, 1500 отрядов, и желающих идти этими дорогами, дорогами своих дедов, очень много, особенно сейчас, когда началась война и приходят уже с той войны. Эмоции, которые переживают те, кто их встречает, очень сильные. Они понимают, что такое война, когда видят тех, кто с этой войны не вернулся.

— Как будто мы возвращаемся в те события…

— Через время, через расстояния, наверное, эмоционально нам было очень трудно передать, кто не читал никаких архивов, не знает, как там было… Вообще, если окунуться в архивы, это военная хроника, которая позволяет просто приблизиться к тому, что они испытали. Ещё больше понимаешь, что эта победа стоила так дорого. Никто не спрашивал, когда ты обедал, как тебе идти, когда ты в болоте оставил сапог, как быть, когда снаряды лежат за несколько километров, а в болоте утонули не только машины — там танки тонут, не то что люди. Носили по одному снаряду к орудиям, носили вот так, на себе. Поэтому представить себе даже один их день той войны очень-очень трудно.

Мы однажды работали под Ленинградом, это была осень, было не так тепло, дожди шли каждый день, мы не могли даже разжечь костёр. Мы понимали, что вот войны нет, никто не обстреливает, но находиться там было просто тяжело. Все поисковые отряды уехали, кроме нас. Мы остались одни, у нас были билеты. Несколько дней под дождём, река Чёрная поднялась прямо на несколько метров, и парни говорят: «Представьте, мы через два дня уедем, а им вот в этих дождях оставаться, и не всегда можно было разжечь огонь…».

Патриоты — это те, у кого в душе горит огонь, или, я не знаю, как это сказать, но какое-то чувство, которое характерно для людей, живущих не только своими интересами, — для других, во имя чего-то, не ради каких-то там радостей, шоу, удовольствий. И вот о чём хочу сказать, поисковики, «Поиск» — это школа, где вырастают небезразличные люди, поднимаются до патриотизма. Приходят иногда в поисковый отряд просто, может быть, за романтикой. Такие быстро уходят. Остаются те, которые понимают, что такое даже стоять на этой земле, представляя всё это, поднимать солдата, возвращать ему имя, если удаётся, видеть слёзы тех, кто остался в семье и никогда не знал, где воевали и где погибли твои родные, через себя, через личное пропуская эту историю, что становится тебе близкой и родной. Иногда пересматриваю фотографии поисковиков — стоит группа ребят, и я понимаю, что из пяти мальчишек, которые там стоят, трое сейчас на СВО...

У нас вчера была «Эстафета памяти» в Омском монтажном техникуме. Пришёл парень, который сейчас на СВО. Он был поисковик. Ему было очень важно нам всем сказать, что он пошёл туда добровольцем, потому что здесь он поднимал солдат, здесь он рассказывал эти истории, здесь он всё это переживал. Всё, что он делал, его поменяло настолько, что он готов во имя каких-то идей быть с теми, кто «не сбоку».

— Это практически примерить то, чем жили деды, прадеды, на себя.

— Да.

— А вы помните свой первый поиск, свою первую поездку?

— Конечно! Это был 1998 год. Мы создавали свой музей и вышли на историю без вести пропавших. Тогда ещё были живы ветераны, которые рассказывали, вспоминая войну, говорили, что до сих пор им (стыдно) перед теми солдатами — хоть глаза закрывай, хоть плачь, — что они их там оставляли, потому что похоронить было просто невозможно. Один рассказывал: «Я еду на танке. Надо было взять эту позицию. А там… негде проехать. Я вижу, что наши лежат… негде проехать. Я три дня есть не мог, они мне снились...». Эти рассказы просто потрясали. Я знала, что есть без вести пропавшие, но я не представляла всех масштабов, я не представляла, сколько их!

Мы однажды работали под Ленинградом, там круглая роща, и мы вышли на поле, где были ботинки, ботинки, ботинки… И парни заметили — подмётки ботинок новые. Это солдаты на один бой… Все эти истории, которые мы слышали, — мы не представляли, что это настолько масштабно! Мы приехали, оформили музей, встретились с теми солдатами, которые помнят такие истории. Мы получили первое место за создание этого музея. И слышали  истории старых солдат, прошедших через этот 41-й год...

Мы были в Анапе. Там поисковый отряд, который тоже получил награду за оформление музея, но этот музей был поисковый. Они там показали свой поиск. Это был единственный отряд среди всех, кто туда приехал. Я до сих пор это помню. Они показали несколько дней своей работы. Они приехали в какую-то деревню, подошли к бабушке, и говорят: «Скажите, где мы могли бы поработать, чтобы не зря?» А бабушка говорит: «Да вон, за околицей». Это сколько лет назад — а я помню эту цифру: они подняли 43 солдата…

— За околицей?

— За околицей. Мы были в таком потрясении от того, что столько молодёжных организаций там, в этой деревне. Они стояли в почётных караулах, они говорили: «К борьбе за дело Коммунистической партии будьте готовы!» — «Всегда готовы»… А за околицей — непохороненный солдат... И они не упокоенные, они просто погибли в бою. Они доставали гранаты, винтовки. Это непохороненный солдат! И мои парни говорят: «Да как так! Как это может быть правдой!». И я тогда подумала: если мы хотя бы одного солдата поднимем — не зря жили на свете!

Мы написали письмо — нам сразу ответили, пригласили нас в Сталинград, и мы поехали туда. Мы работали и на госпитальных захоронениях, и не на госпитальных захоронениях. Мы тогда первый раз прошли эту школу. Мы первый раз прикоснулись к останкам солдат. Мы работали как раз там, где наши наступали 19 ноября 1942 года — контрнаступление под Сталинградом. Приехал один солдат на «Запорожце» со своим другом, подошёл к нашему костру и говорит: «Я каждый год приезжаю сюда. На фронт ушли отец и два сына. Я один из них. Не вернулся ни отец, ни мой брат. Брата нашли поисковики, и я подумал: если не знающие войну нашли моего брата, а я прошёл войну, я всё это видел, я ещё могу, я здесь живу! Они приехали за две тысячи километров, а я здесь…». И он решил каждый год приезжать на «Запорожце», ставить свою палатку и работать с поисковиками. Как-то он пришёл к костру, такой взволнованный, говорит: «Помню, что это мой окоп. Мы долго готовились к бою, поэтому я помню. Я перекопал столько кубометров земли, но этот свой первый окоп я помню. Если это так, то там будет котелок, подписанный «Шевченко», и ложки «ШБ», «ШВ», вот третью не помню» (а их же было трое). И вот нас развозили по точкам, их оставили первыми, они сказали: «Мы сами возьмём свой окоп». Уже к вечеру (мы даже на обед не приезжали, с собой обед брали, чтобы побольше поработать) мы подъезжаем к их окопу, зовём их, а они не откликаются. Мы разволновались, думаем — ну, накидались земли... Подбежали и остолбенели: вырыт окоп, он сидит над каской (эта каска у нас теперь в музее), каска вся мокрая от слёз, они нас не замечают, а в стороне лежат котелок и ложки, подписанные «ШБ», «ШВ»… Мы не могли вымолвить ни слова!

Вечером он пришёл к нашему костру и говорит: «Я никого так не уважаю, как молодёжь. Она бывает разная, но вот нас не будет, останетесь вы — поисковики. Каску убитого друга я взял себе, а вам дарю свою». С тех пор эта каска, вроде бы самая обыкновенная каска из Сталинграда, но она один из самых дорогих экспонатов нашего музея.

— Сколько солдат вам удалось поднять?

— Больше 2000. Мы сначала не всех записывали, не всех считали. Бывало, что за всю экспедицию мы поднимали только одного солдата. Однажды работали под Калугой на том месте, где, по всей вероятности… Вот сейчас это был бы объект без срока давности. Мы только через несколько лет поняли, что нам нужно было туда пригласить Следственный комитет МВД, потому что там они лежали штабелями. Их несколько лет не могли ни местные, ни приезжие поднять, потому что там было очень заболоченное место. Там шла органика, дышать было нечем. Очень трудный был подъём. Несколько раз ставили вопрос на командирском совете: может быть, просто поставить здесь поклонный крест. Но подумали, вот если мы подняли одну руку, вторая там… Мы решили работать дальше. Никто не возражал. И мы докопали. Наш омский отряд тогда, за эту неделю, поднял 400 солдат. Мы уже думали — это когда-нибудь закончится или нет?! Это были и солдаты, потому что там были медальоны, и там были костыли — то есть там были и раненые, там были женщины... Мы тогда первый раз увидели такой маленький-маленький черепок, это, по всей вероятности, даже не родившийся ещё ребёнок, и простреленные черепа... Они лежали там штабелями… Может быть, это был какой-то погреб, и туда всех скидывали. 1147. Я помню эту цифру. 2009 год. Это мирное население. Это как раз те преступления нацизма, о которых сегодня мы говорим, чтобы никогда больше такое не позволено было повторить...

— Как это тяжело…

Расскажите, что это за предметы, с чем вы пришли?

(На столе лежат предметы из музея.)

— Это пилотка солдата, который в ней воевал. Рядовой Куликов, 32-я дивизия Полосухина. Он пришёл к нам по приглашению на встречу с ребятами и рассказывал про свою войну. Ему довелось, этому счастливому человеку, уцелеть из такого пекла — Бородино, 41-й. Они 6 суток стояли и не отступили, пока не было приказа. Эта пилотка не стирана с 41-го года, в ней энергия того солдата — счастливого солдата, который сделал всё, что было приказано, и всё-таки выжил. Не стирана с 41-го, она пахнет войной, порохом. Это один из самых ценных экспонатов нашего музея — пилотка 41-го года.

(Берёт в руки котелок.) Это котелок, который нашли под Ленинградом. Если бы солдаты знали, что мы будем искать и считать поисковым счастьем, если найдём медальоны! 220 000 солдат было поднято с тех пор, как поисковики второй раз объединились в 2013 году. Первый раз объединились самодеятельные поисковые отряды, которые работали сами по себе, но понимали, что у них общая задача и, может быть, её легче решить, если на государственном уровне они получат помощь от государства — машины, вездеходы, потому что копать приходилось в разной местности, и в лесах, и в болотах. В 1988 году те, кто прошёл войну, объединили всех поисковиков. Ну а когда распался Советский Союз, распалось и это объединение. Но поисковики не прекратили работы, они продолжали, они работали ещё больше. В 2013 году мы объединились ещё раз. Российское поисковое движение. Поисковое движение России. Это как раз те 45 000, это 1500 отрядов. За эти годы, с 2013 года, было поднято 220 000 солдат, из них только 12 000 медальонов и установленных имён. Имена устанавливают по солдатским медальонам (показывает один из них) — эбонитовая коробочка, чаще всего чёрная. Вот сюда (показывает) закручивается листочек, где информация — имя, куда направить информацию в случае гибели солдата: указываются или отец, или мать, или жена. Если солдат её закрутил хорошо, туда не попала влага, тогда она сохраняется вот так идеально, как здесь (показывает): Романов Иван Филиппович, наш земляк из Тары, он захоронен на родине. Его нашли поисковики.

— Действительно идеальная сохранность!

— Да. Бывает, что сохраняется буквально несколько слов, а то и несколько букв. Есть лаборатория «Солдатский медальон», есть большие специалисты, которые читают. У нас есть Российский методический центр в Казани, где разрабатываются современные технологии. Сейчас это просто чудеса! Те медальоны, которые вообще не читались, сколько медальонов мы вообще оставляли, потому что там одна-две буквы. А сейчас читают и такие медальоны. Жалко, что не все из них сохранились...

— То есть как-то информацию всё равно можно получить, даже из того, что сохранилось?

— Да, это или медальоны, или наградные медаль или орден — узнаём по номеру. Или «подписные» котелки. Конечно, стопроцентной уверенности, что это котелок именно этого солдата, нет. Вот этот солдат был найден (показывает котелок) среди 6 солдат — они были связисты, была катушка, мы привезли телефонную трубку этого солдата. Она была вот прямо с останками этого солдата… Наклонилась берёзка, мы шли, и как будто она нам гооврила — остановитесь здесь! Мы открыли — и там шестеро солдат — ложки, котелки. Они обедали... Сначала один неопытный поисковик —  котелок был весь в земле, он его выкинул, а опытный пошёл: говорит, сейчас я его помою. Там воронка, наполненная землёй, и он оттуда кричит: «Вот это я его помыл!» А здесь — как письмо! Здесь всё: Петровск-Забайкальский, Читинская область, фамилия, имя Колегов С. П., и год рождения, и улица Горбалевского № 30.

— Вся информация!

— Вся информация. Когда я написала в газету, чтобы найти родственников там, в Чите, газета как-то исказила фамилию: буквы перепутала. Я указала свои координаты и получила письмо от снохи этого солдата. Она пишет, и хоть газета написала так, но… это наш отец. Мы, говорит, до сих пор живём в этом доме. Я им сфотографировала этот котелок, они убедились, что тут написано Колегов, а не Калеков или как-то по-другому. У солдата Семёна Прокопьевича было трое сыновей. К тому времени, когда он был найден, сыновей уже не осталось, остались внуки и сноха. Она говорит: «Давно не приезжали внуки, а тут как будто почувствовали. Приехали все внуки, не договариваясь! И вот почтальон заносит ваше письмо. Мы открываем, а там фотография найденного, и мы все на несколько минут как будто онемели. Теперь мы точно знаем, что под Ленинградом, что погиб...».

Мы, поисковики, просто уверены, что, может быть, не мы находим солдат, а они выбирают, кто их найдёт. Людей таких чистых, с чистой душой, и они с нами рядом. Мы правда, когда бываем там, нам кажется, что они здесь.

— ...Они помогают.

— Да. Столько было случаев, когда казалось, что отсюда вообще живым выйти нельзя. Там и змеи, и болота... Они как будто нас правда берегут. Однажды у нас был такой поисковик Вовка Фомин. Ему многое было трудно делать, но он всё равно добился и пошёл в армию. И вот мы едем под Ленинград, а я получила от него письмо и даже не успела второпях его прочитать. В поезде читаем, он пишет: «Как я вам завидую. Считайте, что я там с вами». И представляете, мы только приехали, поднимаем солдата — и солдат этот по фамилии Фомин. Кто знает, может быть, они какие-то родственники!

— У меня вопрос. Находят солдат, кто-то с медальонами, кому-то посчастливилось быть найденным уже с фамилией, с информацией. А если нет, если это просто останки? Их захоранивают, а какую-то информацию о них сохраняют? Как вообще происходит сбор информации о тех останках, которые не идентифицированы?

— Мы бы рады, конечно, назвать всех поимённо, но это невозможно. Мы продолжаем поднимать тех, у кого нет медальонов. Их имена знает земля, Родина. Мы их поднимаем. У нас в соответствии с моральным кодексом поисковиков сейчас это настолько бережно, уважительно! Мы не смешиваем косточки, каждый солдат, даже если это три косточки, оформлен отдельно. Мы этим выражаем своё отношение к их подвигу — от генералов до рядовых. Они на самом деле нас собой заслонили. Мы убеждаемся в этом в каждой экспедиции. Они собой заслонили эту беду. Они такой пример, наверное, для сегодняшних мальчишек, для всех нас. Они не спрашивали тогда, кто виноват. Пришла беда, и они понимали, что если не они, то никто. Вне зависимости от того, прошёл всю войну, награждён, не награждён, погиб в первом или последнем бою — мы с одинаковым поклоном захораниваем их в братской могиле, отдаём почести солдатские, гражданские, религиозные и понимаем, что вот теперь они упокоены. Им сказали спасибо страна, люди, которые их даже не знали, близкие, если удаётся их найти. Очень часто по боевым донесениям, если найден один медальон, два медальона, удаётся выяснить, кто был в этом бою.

— Всегда ли удаётся найти родственников? Это уже другая история, когда есть солдат, есть фамилия, а нет родственников.

— К сожалению, были годы, когда память в семье была утрачена. Сейчас (сужу) и по работе в «Бессмертном полку» (у нас работает общественная приёмная «Бессмертного полка»), часто туда приходят люди, которые встретили своих с войны, сидели с ними за одним столом и ни разу не спросили: «за что ордена, батя?» Я очень рада, что изменилось отношение к этому. Культура памяти совершенно другая, чем вот в те лихие 90-е, когда это вообще было для многих, не скажу для всех — для многих — неважно. И выросли дети в таких семьях, которым сегодня не у кого спросить, кто был наш прадед. Тогда есть архивы Министерства обороны. Технология поиска разработана специалистами, выложены сканированные документы — общая база данных «Мемориал», «Память народа», где можно найти информацию о своём родственнике.

— Я так же нашла информацию о своём прадеде, который, скорее всего, погиб подо Ржевом. Никто досконально не знает, правда это или нет, но есть такие предположения. Его младшая дочь мне рассказывала. Он тоже пропал без вести. Как мне как его правнучке начинать поиски? С чего?

— Прежде всего это база данных «Память народа». Можно сделать запрос и самой поехать в Подольский архив Министерства обороны. Не все документы сканированы и выложены, не все в доступе — это такой уже серьёзный вариант, непростой вариант — поехать и поработать в Подольском архиве. Конечно, нужно связаться со всеми родственниками, может быть, далёкими, которые что-то могут знать. Можно, если там очень скупые данные, увидеть, в какой воинской части он был, в какой дивизии, в какой армии, и задать в поисковой строке боевой путь этой дивизии, если знаете, в каком году он пропал без вести. Может быть, было какое-то письмо, где было названо хоть какое-то место, где они стояли.

— По этим данным уже можно определить предполагаемое место его гибели?

— Да.

— Как быть дальше? Если найдено место, куда обращаться дальше? Например, если я хотела бы сама участвовать в поисковой работе.

— Конечно, такая возможность есть у каждого. Можно обратиться в поисковое движение России. Туда приезжают молодые люди ещё без опыта, там преподают азы поисковой работы.

— Я думаю, что многие поисковики ведь с этого и начинали, с какой-то личной истории.

— Да, это действительно так. Воевал подо Ржевом — едут под Ржев. Мы недавно проводили встречу 75-й стрелковой бригады, которая стала впоследствии 65-й стрелковой дивизией, и они как раз были там, где проходила операция «Марс», подо Ржевом, знакомясь с архивами. Почитайте архивы. Это, конечно, очень тяжёлая история — операция «Марс» подо Ржевом.

— Самые страшные бои.

— Страшные бои…

— Сегодня ваша жизнь так же насыщена, вы так же выезжаете или от каких-то экспедиций приходится отказываться?

— Прошедшим летом мы работали в Карелии. До этого в Карелии был такой прорыв, десять лет карельские поисковики искали место боёв, где была поставлена задача перед нашими солдатами — не позволить немцам и финнам соединиться. 7-я армия, 719-й стрелковый полк, Карельский фронт. Они там подняли более 80 солдат, для которых этот бой был первым, последним и единственным. Нам передали около 20 медальонов, и большинство из них были наши омичи. Я на поисковом съезде получила эти медальоны. Мы здесь нашли родственников этих солдат, и на сцену ДК «Звёздный» выходили в поисковой форме наши парни, у которых в руках были фотографии, и они (выступали) от имени тех солдат: «Я, рядовой 719-го стрелкового полка, пропал без вести в сентябре 1941 года...». И так стояли 11 солдат. В первом ряду сидели их дети, внуки. Однополчане вышли на сцену — это было просто потрясающее событие! Они никогда не встречались раньше, но их родные, их отцы, их деды сражались там и погибли рядом. Мы рассказали эту историю, организовали эту встречу однополчан, и нас пригласили в Карелию. Мы стояли на той земле, где они приняли свой бой. Мы работали летом, были подняты солдаты, удалось прочитать некоторые медальоны в прошлом и позапрошлом году, и туда, на захоронение, приехали их дети, внуки. Просто невозможно было без слёз смотреть на историю, когда одной дочери солдата, наверно, было более 80 лет. Она подошла к берёзке, вполне возможно, что этой берёзкой и пророс этот солдат... Она обнимала эту берёзку, стояла над тем местом, она так плакала и говорила: «Как мы ждали его, я никогда не думала, что он найдётся через 80 лет так далеко от дома». Там, далеко от дома, он за них сражался, и только через 80 лет они узнали, где, и смогли туда приехать.

— Это действительно переворачивает жизнь...

— Пришёл в «Поиск» человек, может быть, случайно, и тем, кто проникся этим, уйти уже очень трудно. Мы приезжаем туда и отдаём свой долг всем тем, кто там, даже если их никогда не найдём. Я преподаю историю, у меня в кабинете стоит фотография мальчика, которого нашли наши омичи по Сталинградом, — Рухлов Геннадий. Ему было столько, сколько пацанам, которые сидят на этом уроке. Вместо всех портретов великих людей он стоит перед ними и вообще мне помогает иногда разговаривать с ними, найти нужное слово. Он присутствует там. Столько из Сталинграда привезли омские поисковики, которые работают там вместе с прокурорским отрядом! Вот они вернулись вчера оттуда, они продолжают работать на месте концлагеря «Дулаг». Чурилов Дмитрий, он из Усть-Ишима, был найден там, среди узников концлагеря «Дулаг». Найден по подписанному котелку. Котелок был подписан не только фамилией, на него действительно смотреть очень тяжело! Сразу представляешь, как ему там было. Он, наверное, всё время думал о своих детях. Котелок весь как у мальчишки — солнышко, домики, детки нарисованы на этом котелке.

— Они думали о жизни.

— Они думали о жизни… Не ехать туда, не идти, не возвращать эту историю…

— ...это не про вас.

— Это не про нас, да. Сегодня так много делается для того, чтобы сохранить эту правду через эти личные истории! Столько написано книг, столько поставлено фильмов, но в этой истории нет страницы про твоего. Это самая неправильная история, та белая страница, которой в истории войны не должно быть. И она, эта история, становится роднее, когда в ней история через своего. Мы её ценим, бережём, понимаем, готовы сохранять эту правду, сражаться за эту правду, потому что в этой истории имена наших близких.

Мы ездили за солдатом в Смоленскую область. Я точно знала, что это буквально несколько километров до того места, где погиб наш родной человек. Ему было 18 лет. Кроме похоронки — ничего. Не успел получить наград. Там он погиб за Смоленск. Ну вот о цене Победы, о цене всего этого... Мы никогда не узнаем настоящую цену этой Победы, никогда не узнаем. Но мы точно можем сказать, что мы победили только потому, что тогда они нас собой заслонили. И были вместе, не разбирая национальности, не обвиняя никого. И тыл и фронт, народ и армия — точно!

Работали мы на Невском пятачке, там, где воевал отец нашего президента. И когда была его первая инаугурация, мы ожидали, что он туда приедет. Он дал своё согласие, что он приедет. Мы подготовились, два часа мы стояли, он не давал отбой, он действительно серьёзно собирался начать своё президентство с поклона всем тем солдатам и своему отцу. Как раз там, на Невском пятачке, где пытались прорвать блокаду Ленинграда, именно там, где было самое короткое расстояние между Ленинградским и Волховским фронтом, где, по данным поисковиков, 17 на квадратном метре! Это невозможно представить! Мне один солдат рассказывал: «Я не видел себя в зеркало несколько месяцев, но когда увидел себя в первый раз, на меня смотрело чужое лицо старого, седого человека. Я себя не узнавал. Но мне казалось, что я поседел и постарел в первую же минуту, как только нас туда, на Невский пятачок, забросили. Я не знал, куда мне можно наступить. Там было всё вот так — солдаты  лежали, стонали... Казалось, если я сейчас наступлю на кого-нибудь, то это будет его последний вздох. Если я буду выбирать — я лягу вместе с ними. Это был такой трудный выбор, я его никак не мог сделать. Я просто упал...». Мы его встретили, когда он привёз свою внучку, чтобы рассказать, где он воевал. Он был артиллеристом, он показывал, где стояли пушки. Мы его пригласили к костру, и вот он говорил, была норма 20 снарядов на пушку. Мы спрашиваем — а дальше что? А дальше, говорит, поднимали пехоту. — А если вы выстрелите всё? — Тогда пойду под трибунал, потому что нам завтра нечем будет стрелять.

Он рассказывал: «Мы с вечера составляли списки на фронтовые «100 грамм», а на следующий день из этого списка на каждого брата приходилось по 3 литра. Их никто, конечно, не пил, но это означало, что из боя возвращался один из 30. Вот это был Невский пятачок. Немцы тоже понимали его значение. Так и не смогли именно в этом месте прорвать блокаду Ленинграда. Чуть в стороне Синявинские бои — там прорвали блокаду Ленинграда. Есть песня со словами «Здесь птицы не поют, деревья не растут»… Сначала я думала, что это просто поэтический оборот. Но, побывав на Невском пятачке, я увидела, что есть такие места, где всё действительно так. Мы сколько там высаживали аллей — они не растут! Там железа больше, чем самой земли. Это вот такое место... Я никогда не была в Мясном Бору, но там… там ещё страшнее.

Низкий поклон тем солдатам, которые тогда выстояли! В невероятных условиях они стояли. Мы никогда не расскажем обо всём про ту войну. Я понимаю, что мне очень повезло, что это большая честь — там работать, прикоснуться ко всему этому и быть среди того братства, которое способно было — во все года, во всех ситуациях — сделать всё, чтобы сегодня были эти памятники, чтобы сегодня эти сотни тысяч были захоронены, возвращены имена, чтобы мы сегодня поднялись до технологий, когда можем образ солдата воссоздать по черепу, почти фотографически.

...Жила-была на свете одна маленькая девочка Веря Костяева. Она помнила, когда ей было 6 лет, она провожала вместе с мамой своего отца на фронт. Наверно, между отцом и матерью была такая любовь, что когда они получили похоронку о без вести пропавшем, мама просто истаяла. Она умерла от горя. И эту девочку отдали в детский дом. Она писала письма Сталину, она не знала, что воспитательница эти письма складывала в тумбочку и никуда они не ушли. Эта девочка выросла, вышла замуж, у неё уже внуки. И однажды она поняла, что не должно быть так, что у неё в документах (я их видела) везде прочерк. Как белый билет. Папа — нет, мама — нет. Но она помнила, и папу помнила, и маму помнила. Она решила через суд восстановить эту историю. Она стояла перед судом и доказывала, что её отец Харлампий Егорович. Она всё помнила. Харлампий Егорович Костяев. В то время, когда она стояла перед судом, мне позвонили из Питера поисковики: «Галина Григорьевна, мы нашли вашего солдата-омича — Харлампия Егоровича Костяева». У нас был телефон, и когда я ей позвонила, она упала в обморок. Она сразу же поняла, что когда она искала своего отца, когда в нём нуждалась, он нашёлся — ни раньше, ни позже — именно сейчас. Она стояла перед судом и доказывала, что у неё есть отец. Отец ей помог. Он вернулся оттуда. Она пришла к нам, она встретилась с моими студентами. А потом она поехала в Питер. Она взяла своих внуков, горсточку земли оттуда, где упокоилась его такая верная жена, и привезла сюда ту горсточку земли — оттуда. Представляете, такая потрясающая история!

И пусть не думают, что мёртвые не слышат,

Когда о них потомки говорят…

— Спасибо вам большое, Галина Григорьевна, за то, что вы вот так объединяете всех. За то, что едете, несмотря ни на что. За то, что вы находите и действительно бережно всё храните и передаёте дальше другим поколениям. Спасибо вам за то, что вы пришли сегодня к нам!

Полную версию видеоподкаста смотреть и слушать здесь: https://tramplin.media/news/18/8395