Текстовая версия подкаста | Григорий Васильев

Для тех, кто любит читать, – текстовая версия подкаста «Знай наших!» с режиссёром, сценаристом, педагогом, выпускником мастерской Джаника Файзиева во ВГИКе Григорием Васильевым. 

— Гриша, здравствуй. Ты даже не представляешь, насколько я рада видеть тебя! 15, по-моему, лет. Считала-считала, но так и не посчитала точно, сколько не видела тебя.

— Плюс-минус так. Надо ещё упомянуть, что я телеоператор ГТРК «Иртыш» где-то лет 15 назад.

— Экс или бывших не бывает?!

— Да, не бывает.

— Я до сих пор ностальгирую по тому времени телевизионных новостей, которые мы с тобой делали. Безумно приятно вспоминать то время! Немногих могу вспомнить вот таким добрым словом. Ты действительно явление и в моей жизни, и в телевизионной жизни всего региона. Ты начинал буквально школьником. И сегодня я могу поздравить тебя уже с премьерой!

— Спасибо.

— Ты дебютировал сериалом «Полная совместимость» («Фулл Хаус»). Он вышел совсем недавно. Хочется с тобой поговорить на тему вообще пути от простого сибирского пацана, который не побоялся взять в руки телевизионную камеру, носить эти тяжёлые штативы, всю технику, и до московского режиссёра, не побоюсь этого слова.

— Чтоб людям было чуть понятнее, что такое московский режиссёр, что меня вдохновляет и чем я горжусь, просто скажу, что да, этой зимой вышел сериал «Полная совместимость», у которого очень хороший рейтинг на «Кинопоиске», на IRecommend, «Смотрим». Это медицинская драма… Кстати, что ты оканчивала? Журналистику?

— Омский государственный университет имени Достоевского, журналистика. Причём защищалась у твоей мамы Елены Игоревны Петровой, кафедра журналистики.

— Вот много ли работает выпускников, твоих одногруппников, сейчас в СМИ?

— Нет конечно. Единицы. Я уже тоже об этом думала.

— Вот в режиссуре, как и в любой другой профессии, ты учишься — но из 10 человек, дай бог, один-два останутся в профессии. Дай бог, кто-то из них дойдёт до какого-то большого уровня, а «Полная совместимость» — это очень дорогой сериал с большим звёздным кастом, с экспедициями. То есть это прямо надо постараться, и это редкость. И редкость, когда ты снимаешь по своему сценарию...

— ...что важно!

— И ещё большая редкость, когда написал сценарий по своей задумке. Это такая тройная крутость. Я так немножко хвастаюсь, просто чтобы зрители, кто меня не знает, кто ещё не посмотрел сериал, чуть лучше понимали, кто перед ними.

— Но ты сейчас понимаешь, что это счастье?! На таком уровне пока начинающего режиссёра.

— Ты меня сейчас толкаешь в философскую такую тему — что такое счастье. Тут надо и на этот вопрос сначала ответить. Ну, безусловно, это профессиональный успех. И в какие-то моменты делает меня счастливым. Процесс тоже периодически делает меня счастливым. Ну, и часто бывает, что ты расстраиваешься из-за чего-то, тяжело, и ты это преодолеваешь. Это не так весело, как, например, было нам на телевидении. Мы с тобой за кадром уже успели поговорить, что есть такая статистика: самые счастливые люди в профессии — это повара и парикмахеры. Они очень быстро получают результат, очень быстро получают обратную связь. Что-то не получилось — в следующий раз переделали. Есть быстрый рост, и ты постоянно своё мастерство в одной операции, в одной стезе повышаешь, повышаешь, повышаешь, и в общем тебе комфортно и классно, ты чувствуешь такой подъём, а если это тебе ещё и нравится и люди тебя заряжают — ты посмотрел в зеркало: «О, как красиво ты меня постриг, спасибо». А тут проект может длиться годами... Если конкретно, «Полная совместимость» длилась 5 лет. Когда был написан (сценарий) — даже не написан, а я крутил в голове несколько историй и периодически друзьям рассказывал: а вот я думаю такое написать. И одна (история) развилась в листочек, другая в четыре листочка, потом в десять, потом в сценарий, затем в сценарий сериала... А на телевидении было так, что ты успеваешь делать три съёмки в день.

— Ну да.

— С утра накосячил, не получилось — ты это обдумал, пошёл исправил и в обед сделал крутой репортаж, снял какой-то крутой кадр. То есть у тебя проект очень короткий, и я, конечно, вспоминаю телевизионное время как какую-то бесконечную радость. (Оба заразительно смеются.)

— Сплошной детский сад, да?!

— Ну, не детский сад. Был классный коллектив, интересный! В операторском цеху подобралась и молодёжь, и среднее поколение, и старики, которые ещё на киноплёнку снимали и что-то мне передавали. Они вот были прямо кинооператоры, и я хотел быть кинооператором по их примеру. Но это всё как-то в таком ещё соревновательном духе происходило.

— Мне кажется, ты ещё очень увлечённый человек.

— Ну да, это позволяет и как-то на длинные дистанции работать, просто на длинной дистанции есть какие-то спады, провалы, остановки, какие-то переживания из-за того, что от тебя сюжет вообще не зависит. Например, у нас съёмки растянулись на два года, два съёмочных блока, потому что мы не успели застать зимнюю погоду. Снимали в Кировске, хотя не было запланировано, что съёмки продлятся две зимы, но вот они продлились на две зимы — получается, и зиму 2025 года. Часть съёмок была ещё и в Москве, а в Москве — ни снежинки, чистейший асфальт, трава на газонах, очень тепло, сухо, температура ноль, плюс и прогноз на месяц вперёд, что так и будет... Надо съёмки начинать, и у тебя каждый день такое предынфарктное состояние, ты смотришь на прогноз погоды — и откладываешь, откладываешь этот натурный съёмочный день куда-то на конец в надежде на чудо. А штука в том, что съёмки кино — это ну как какая-то войсковая операция, или сложный поход, или чрезвычайная ситуация. То есть надо, чтобы в нужном месте оказался нужный комплект людей, оборудования, реквизита, техники, а ещё надо попасть в съёмочный график артистов... У нас киноиндустрия грешит тем, что артисты снимаются в десяти проектах одновременно. Это не голливудские звёзды, где они на год…

— Мне кажется, сейчас у всех такая проблема, что люди заняты в нескольких проектах.

— Да, и тебе нужно свести эти графики, чтоб всё получилось. Мы вот только что не молились. Переносили до последнего эти съёмочные натурные дни в Москве, и нам кинобог, что называется, улыбнулся, и в 150 километрах от Москвы выпал снег — мы там несколько сцен сняли. А ещё в одном месте снег не выпал, но мы его выбрали, оно нам подходило. Мы понимали: ну слава богу, хотя бы минусовая температура, мы сейчас возьмём с горнолыжного курорта снеговую пушку — и два дня она будет засыпать, подведём воду. Это тоже стоило каких-то колоссальных затрат. Ну, мы вот везде какую-то соломку подложили — здесь снеговую пушку, там машины засыпали пиротехническим снегом, чтоб он никуда не улетал, что-то там надымили по фону, подумали, ещё что-то сотрём или дорисуем... И пошёл ещё и снег настоящий, слава богу.

— Правда, всё на твоей стороне было!

— Ну, видимо, заслужили. Всё равно это часто какие-то тяжёлые обстоятельства и непредсказуемые. И эта непредсказуемость может в обе стороны сыграть — как и что-то чудесное может произойти. Самое смешное, что нас спрашивали: «Наверно, холодно вам было, вы, наверно, замёрзли?» А мы действительно по-настоящему замёрзли, было нам холодно в середине, даже в конце мая в Москве в коридоре больницы.

— Всё бывает!

— Потому что это было здание, уже выведенное из эксплуатации.

— Неотапливаемое?

— Неотапливаемое. Там было очень холодно. Вплоть до того, что выпал снег. Мы шутили, что сейчас бросим это снимать и пойдём снимать натурные сцены. Артистам нужно было быть в каком-то коротком рукаве, в лёгких одёжках, желательно при этом не покрытыми гусиной кожей. Но дико холодно, все вокруг ходят в шапках, куртках, а они изображают, что тепло, классно. Мы ставили какие-то тепловые пушки, между дублями накрывали их одеждами.

— Слушай, ну актёры должны, как и журналисты, в любых условиях работать — и в снег, и в дождь, и в жару, и в холод.

— Ну, они, может, и должны, но они ещё и люди. Вот он сегодня простудится, а завтра не сможет вообще ничего. То есть это какой-то постоянный риск. Мы очень много рисковали, и очень много везло на этих съёмках.

— Думал ли ты об этом, мечтал ли об этом сериале или о другой какой-то своей работе, когда ты жил здесь, в Омске, когда ещё работал на «телике»? Были какие-то мечты — «да, я бы хотел…». Вообще, что крутилось на тот момент в твоей голове?

— Мне очень нравилось снимать, у меня был в голове постоянный список желанных кадров — я хочу вот этот какдр снять, я где-то подглядел, хочу повторить — повиснуть на автобусе так, чтоб камера висела где-то за бортом и снимала крупно колесо, пока мы едем. Какие-то такие штуки были у меня в голове. Я периодически их реализовывал. Это было прикольно, мне очень нравилось. Я думал поступать на кинооператора. Мне нравилось, мне камера давала ощущение того, что ты как-то защищён и вообще ничего не боишься. Как-то сидим. Телецентр. ГТРК «Иртыш». Вбегает шеф-редактор: «Горит троллейбус прямо на остановке». Я (изображает жест готовности, как в школе) хватаю камеру и вхожу в горящий троллейбус. (Оба смеются.) Это ненормально. Я думаю — ну, с камерой ничего. Какой-то такой адреналин...

— Ничего не случится, ты выполняешь работу, всё нормально?

— Да, ты занимаешься делом, лезешь под какие-то машины, на какие-то лестницы, чтоб сверху снять какой-то эффектный кадр.

— Слушай, мне кажется, это всё по молодности. Или нет?

— В общем, меня это как-то заряжало. Например, приходишь в операционную, там голову разрезают, ты видишь мозг. Ну, через камеру это всё как-то нормально. Ты такой: ничего страшного. А если б я был не на работе, я бы, может, в обморок упал. Я не знаю.

— Я согласна с тобой.

— Это давало какую-то такую линзу защитную и азарт одновременно. Мне очень нравилось снимать. Я учился постоянно и у старших товарищей. У нас какие-то такие внутренние соревнования были. Круто было! И я думал поступать на операторский факультет, но это было ещё время плёнки, надо было научиться фотографировать на плёнку и проявлять её. Я этим делом занялся, но как-то не сильно преуспел.

— Давай скажем нашим слушателям, зрителям: это был, наверное, 2012 год?

— Нет, наверное, 2010-й. Я поступил в 12-м.

— Во ВГИК?

— Да. А до этого думал на операторский поступить в 2010-м, 2011-м. Ну, мне кино всегда нравилось...

— Тоже во ВГИК собирался?

— Да. Ну, тогда ничего другого не было, альтернатив особо не было. И это, считалось, лучшее заведение. А потом…

— Что случилось потом? Почему ты сошёл со своей траектории?

— Во-первых, я, может, не поверил в свои силы и как раз не был готов с точки зрения фотографии. Экзамен во ВГИК на операторский факультет состоит из того, что ты делаешь фотографии, потом их проявляешь и печатаешь аналоговым способом. Я не очень хорошо научился, у меня не было комплекта фотографий. И вот пока я готовился, думал, начинал двигаться в этом направлении, меня уже как-то стало разворачивать в сторону режиссуры, потому что действительно… Вот ты говоришь, что я был включён, а я правда… Мне кажется, мы постоянно и с тобой, и с другими корреспондентами разговаривали, как построить сюжет, Коле Зусику периодически по его просьбе я придумывал тексты стендапа. (Оба смеются.) И в какие-то моменты просто снимаешь кадр: а сделайте, пожалуйста, это ещё раз, но не так, а с какой-то поправкой. И ты понимаешь, что ты уже не документальные, а постановочные кадры начинаешь снимать.

— То есть ты в этот момент начал понимать, что твоя голова уже работает не по-операторски, так сказать, а здесь нечто большее?

— Мне хотелось снимать постановочные кадры. Новостная история — это больше документалистика, а вот снимая с тобой, с Марьяной Киселёвой, с Аней Кошелевой какие-то сюжеты-бантики, где какие-то интересные герои... Поехали, например, в мастерскую художника — я кадры выставлял, какая-то там кисточка по переднему плану, чтобы человек красиво подошёл, взял её...

— Лучшие времена были!

— Правда, эмоционально для меня тоже! По-хорошему скучаю. Мне это очень много дало, потому что я, наездившись по разным сюжетам, по сёлам, по области, по уборочным, по людям, по ветеранам, насмотрелся на разные лица, на разную жизнь. Короче, много чего просто впитал, такого человеческого опыта.

— Слушай, новости — это, в принципе, такая хорошая школа жизни.

— Да-да, это кайф. Ну, такой коллектив своеобразный.

Я понял, что мне нравятся постановочные кадры. И, особо не готовясь, в 2011 году поехал поступать во ВГИК и не поступил. В 2012-м как-то уже серьёзно к этому отнёсся, ЕГЭ сдал — надо было пересдавать ЕГЭ. Вернее, сдавать, потому что когда я оканчивал школу, ЕГЭ ещё не было. Был некий такой творческий конкурс, состоящий из четырёх, по-моему, этапов. На каждом могут люди отсеиваться. И я приехал жить в Москву к родственникам, которых вообще не знал до этого. Я вообще не знал, что у меня есть родственники в Москве.

— (смеясь) Ну, цель оправдывает.

— Папа договорился, что я у них поживу. Они встретили меня: ну, приехал, сейчас быстро ему планы пообломают. Первый тур прошёл — повезло, ну, второй — случайность, третий — так, что там, уже интересно! Я прямо видел, как ко мне меняется отношение по ходу моего поступления. Ну и в итоге поступил в Джанику Файзиеву.

— У тебя была возможность выбрать мастера? Потому что попасть к Джанику Файзиеву… мне кажется, это ещё одно счастье.

— Да, но я не стремился к нему. Попасть я хотел в другую мастрескую, к братьям Котт. Тоже к ним почти что попал, но распределение бюджетных мест между мастерскими как-то так решилось... У меня, кстати, были к ним лучше баллы. Но это неважно, как случилось, так случилось. В принципе, попасть на бюджет было круто. У нас была маленькая мастерская, у Джаника не было желания брать коммерческих студентов, он взял буквально двух-трёх человек. Потом ребята, которые условно случайно попали во ВГИК, отсеялись довольно быстро. И у нас там был курс 10 человек. У нас очень удачный и плотный был курс.

— Сильный.

— Да. Все так или иначе в профессии, что-то сняли. Побольше, поменьше, но все работают.

— Кто из твоих сокурсников сегодня уже работает на больших картинах, может быть, полный метр снимает?

— Серёжа Арутюнян, мой однокурсник, у него буквально пару месяцев назад вышел сериал «Гордость» на Wink про любовь московского славянина и осетинки: как традиции русские с осетинскими конфликтуют.

— Год единения народов России — это прямо актуальная тема.

— Я думаю, что да. Это была задумка изначально попасть в этот тренд. Крутой сериал. Такая мелодрама самая настоящая. Очень красивая. Не первая его работа. Оля Новикова, моя однокурсница, снимает четырёхсерийные сериалы для «Домашнего», и очень круто это делает. Иван Снежкин, Анастасия Снежкина тоже в своё время сняли и полный метр, и сериал вдвоём сняли. Короче, плотно все работают. Кто-то ещё в рекламе, кто-то в монтаже.

— Ты думал, что у тебя вот эта дебютная картина начнётся со снега? И ты парень из Сибири. Это всё как-то символично. Хотелось как-то Сибирь в своём фильме протолкнуть — нет?

— У меня была внутренняя задача сделать что-то такое, как я это называю, нашенское, аутентичное, не про московскую жизнь. Я не очень понимаю, как там устроена жизнь в бизнес-центрах, на Партиарших прудах, в модной индустрии. Я что-то шарю в искусстве, понимаю, как работают творческие люди. Но какая-то провинциальная жизнь мне более понятна. Да и, мне кажется, она и более экзотична, что ли. Такой Север, как мы показали, никто не видит. Штука в том, что у меня изначально была идея снять историю о том, как люди просто спасаются на трассе, заметённые снегом. И это история моего папы.

— Да, где-то я тоже слышала, ты говорил, он чуть не замёрз.

— Да, он мне рассказывал, что они чуть не замёрзли. Простояли (на трассе) шесть или семь часов. Они все пальцы отморозили на руках и на ногах и начали уже снимать покрышки, чтобы развести костёр. До последнего надеялись, до последнего сражались, пока их не подобрали. А могли и не подобрать... Там случайно оказался человек, причём ещё их сослуживец. И мне показалась эта ситуация и драматичной, и уникальной, и очень нашенской, и сибирской. Это присходило где-то на границе Омска с Казахстаном, в степях.

— Собственно, это всё характерно для нас.

— Да. Но такие же условия под Воркутой, похожие ситуации могут быть и в Мурманской области, там трассу «Кола» периодически закрывают. И когда уже начали писать сценарий, стало понятно, что надо вкладывать ещё какую-то дополнительную ценность в эту поездку, в этот подвиг спасения, чтоб это что-то значило. Я стал перебирать, как выстроить ситуацию, чтобы от того, выберутся они с этой трассы или не выберутся, ещё и чья-то жизнь зависела где-то там, в пункте назначения.

— Какая-то смысловая нагрузка.

— Ну, скорее я шёл на тот момент, пытаясь сюжет как-то поинтереснее раскрыть, и придумалось, что там не просто люди замерзают, а врачи-трансплантологи, которые везут органы на пересадку из одного города в другой, и им важно доехать к определённому сроку, чтобы эти органы, не дай бог, не пропали. Поэтому они не столько за себя борются, сколько за людей, пациентов, там, в точке назначения, куда они едут. Оказалось, что это удивительная тема, глубокая, мистическая, с какими-то этическими вопросами. Я стал это раскапывать. Сначала было написано для полного метра, а потом это выросло в сериал. И оказалось, что помимо какого-то крутого приключенческого сюжета можно ещё и человеческие истории развить на этой почве, на этих экстремальных обстоятельствах. Получилась такая история. История такого душевного оттаивания главной героини. Всё-таки есть в наших маленьких городах душевность, есть в сибирской и северной жизни душевность. Кто-то критиковал проморолик сериала — там появляется такой слоган: «Закон Севера гласит — либо ты, либо тебя». Я не смог повлиять на промоотдел, я с этим в корне не согласен. И кто-то из зрителей говорит: «Да нет, так в джунглях живут. Это закон джунглей: либо ты, либо тебя. У нас в Сибири все друг другу помогают. Даже если враги, тебя вытащат из этого снега, не дадут умереть». Вот мне хотелось об этом рассказать. А там уже через трансплантологию, через Север, через легенды — целый мир удалось выстроить.

— Ты планируешь оставаться в этом жанре такого доброго кино? Ни одного злого героя там нет. Насколько я понимаю, это была основная твоя цель — не показывать какого-то антагониста.

— Антагонистов у нас полно. Антагонист — это не всегда злодей. Мама, которая пытается надеть ребёнку шапку. Ему говорят: «Ты замёрзнешь, нельзя без шапки ходить». А он говорит: «Мама, не модно» (изображает подростковое возмущение).

— Типа тут уже конфликт.

— Это уже конфликт, они друг для друга антагонисты. Мама станет злодеем-маньяком, если она гвоздём эту шапку прибьёт к голове (улыбается). Да, нам очень хотелось максимально оправдать героев, максимально сделать конфликтно, но не делать их психически нездоровыми. Чтобы они не были злыми ради злости.

— Теми, кто уже поднадоел, наверно.

— Мне интересно в таких героев копать. Это, наверно, какая-то традиция русской литературы. У Чехова ну нету откровенных злодеев в пьесах, но всё очень конфликтно. Мне это нравится — показывать простого человека в каких-то сложных ситуациях. И да, это какое-то моё направление.

— Как ты завёл таких звёздных актёров типа Дмитрия Певцова, который в принципе несколько лет вообще не снимался? Почти десятилетие, наверное.

— Семь лет он не снимался.

— То есть это первый фильм, в который он пошёл после такого простоя?

— Да. Я думаю, что это для него тоже было волнительно.

— Как удалось?

— На самом деле так как история большая, сложнопостановочная и дорогая в принципе, она нуждалась в каком-то достаточно звёздном кастинге. Мы очень гордимся тем актёрским составом, который у нас в итоге получился. И Дмитрий Анатольевич Певцов — это отдельная гордость. Это уже был такой момент отчаяния, когда мы перебрали всех артистов. Кто-то не подходил по занятости, кто-то по возрасту.

— А ты можешь назвать?

— Я не буду называть, но это такой прямо топ артистов 55+. Вот все, кого можно представить: мы или думали про них, или даже что-то пробовали. Но мне хотелось сделать нетипичного начальника. Это такой человек, который если и кричит, то как-то очень по-доброму, от бессилия, по-отечески. И вообще, мне хотелось показать такое закулисье врачей. Мы-то видим их — они же тоже какую-то роль перед нами, пациентами, играют. Они стараются себя приподнять, чтоб ты им доверился. А тут ты заходишь в кабинет, где нет пациентов, и они ведут себя как нормальные люди: то что-то едят, то глаза пытаются разлепить, то кричат или подтрунивают друг над другом. Мне хотелось между Светой, Максом и Сергеичем (Сергеича играет Певцов) сделать такую динамику взаимоотношений, как будто они в семье. Он такой батя с приколом, а они то ли брат с сестрой, то ли какие-то его воспитанники. Там у них какая-то такая семейная динамика. И важно было, если он и входит в какие-то конфликтные состояния, то это как-то по-доброму; ему самому неловко, что он накричал, а при этом…

— Мне кажется, чувствуется забота.

— А при этом он действительно не хотел бы брать эту Свету на работу, но не может не взять.

Так вот, приходит Дмитрий Анатольевич типа на пробы. Но понятно, что там пробы не его, а меня. Он себя уже давно зарекомендовал.

— Конечно!

— А кто я такой, ему неизвестно. И он так немножко решил поддавить: «Ну скажи мне, Гриша, как депутату, честно...». И задаёт какой-то вопрос. Я отвечаю: «Дмитрий Анатольевич, я со всеми честно общаюсь, что вы так народных избранников в отдельную категорию». Он типа: «Буду чуть внимательнее слушать, что-то там теплится...».

Мне очень трогательно и тепло вспоминать эти пробы, потому что я правда был в отчаянии. Я понимал, что он может подойти. И я начал показывать всё, что с ним происходит, внутри, не внешне, а внутри, в душе, и как-то сам это всё проигрывать и в какой-то момент биться головой об стену. Как-то я вошёл в раж и довольно-таки сильно долбился, и такое моё неравнодушное состояние, видимо, его как-то включило, и он: о, давай так попробуем, давай сяк попробуем. И он с охотой выучил весь текст.

— То есть вот здесь вы законнектились?

— Да, очень быстро. Тут просто всё совпало. А у нас буквально остановились съёмки из-за того, что не было этого персонажа. Но всё сложилось, всё совпало! Он оказался удивительно внимательным человеком, удивительно внимательным партнёром для своих коллег, очень удобным лично для меня артистом, с которым можно было просто, не знаю, подмигиванием объясняться.

— Буквально с полуслова?

— Ну да, мы очень легко нашли общий язык. Там есть какие-то секретики нашего общения, которые не буду раскрывать, но я получал удовольствие от работы с ним, потому что можно было позволить себе какие-то немножко даже непрофессиональные действия со своей стороны. Например, сказать: «Дмитрий Анатольевич, всё классно, всё правильно сделали. Можете то же самое, но со слезой сыграть?» Так как бы не совсем корректно говорить, какой-то результат выдавать, это такая актёрско-режиссёрская кухня, но для того, как у нас сложились отношения, это было позволительно. И он тут же это мог выполнить абсолютно филигранно.

— Слушай, а он доверился тебе, да?

— Ну, он мне, я — ему. Это всегда взаимный процесс. Много компонентов, много людей за кадром, мы их не видим, а от них очень многое зависит. От того, где, простите, туалет установлен на съёмочной площадке. В удачном он месте — вы 10 кадров снимете, в неудачном — люди будут бегать, вы 8 снимете.

— Я тебя понимаю. Эти нюансы…

— Это то, что остаётся за кадром, но это то, что на самом деле очень влияет на финальный результат. Даже такие, казалось бы, далёкие от искусства вещи, как, извините меня, туалет.

— «Фулл Хаус» (такое название было изначально) — не первая, я знаю, твоя работа в принципе вообще как режиссёра. У тебя был опыт работы до этого в картинах, ты был даже во втором составе…

— Есть такая должность — режиссёр второй съёмочной группы.

— Расскажи про этот опыт.

— Режиссёр, который работает под руководством режиссёра-постановщика, снимает по его заданиям, либо ему дают какой-то блок сцен на разработку, и он всё это делает сам, но утверждает так, чтобы это было всё в едином ключе, снято в одной стилистике. Я делал такие съёмки для сериала «Мажор» 4-й сезон, я делал такие съёмки для фильма «Мажор в Сочи», для сериала «Собор»: там разрабатывали Полтавскую битву, причём я её переписывал как сценарист, адаптировал под съёмочные условия. Потом мы это репетировали: это прямо реально как учения или строевая подготовка. Мы делали строевую подготовку для артистов массовых сцен, но по системе XVII века, чтобы они могли с этими ружьями, со штыками обращаться, как будто они служили в армии и действительно понимают, что они делают. Был большой период этой подготовки. Потом я часть сцен снимал для картины «Вторжение» Фёдора Бондарчука не как второй режиссёр, а как разработчик спецэффектов и компьютерной графики. Но надо было придумать концепцию того, как живут и действуют инопланетяне, как происходит механика и физика их взаимодействия с окружающей земной средой. У них многое было завязано на взаимодействии с водой, и мы ходили к учёным, которые нам рассказывали, как вода может себя вести, как не может. Год назад открыл папку с этим проектом, увидел, что мы сделали 80 презентаций...

— Прилично.

— ...и кучу всяких раскадровок, кучу превизуализаций, то есть роликов, которые показывают, как будет, дешёвым методом: где-то стоп-кадрами, где-то кусочками из фильмов. Это 3D-моделями ты показываешь, как оно будет в будущем, как оно встроится в фильм. И даже немножко можно было повлиять на сценарий. Вот я был в группе визуального девелопмента, не на первых ролях, но тоже это был офигенный, классный опыт.

— Я тоже хотела сказать, такой опыт! И там, и там, и там!

Это благодаря чему? Тому, что над тобой всё-таки имя Джаника Файзиева?

— Я думаю, что это точно сыграло роль, потому что это бренд. Это человек, который спродюсировал и снял много крутых фильмов, много культовых фильмов и сериалов, который был первопроходцем, который остаётся в строю и в тренде. Это такой знак качества. Ну, на «Соборе» он был продюсером и пригласил, также он был продюсером «Полной совместимости». Он просто был ближайший человек, которому я понёс свой свеженаписанный сценарий. Он сразу и взялся. Да, он, конечно, большую роль сыграл, но где-то и другие знакомства, находим друг друга...

— Это такой мир, в котором ты вращаешься и уже встречаешь своих людей, так сказать?

— Да. Наверное, как и везде.

— Можешь ты Джаника назвать своим, не знаю, другом?

— Ну, другом вряд ли.

— Наставником.

— Наставником сто процентов. Именно потому что он для меня в первую очередь наставник. Я не могу представить себе какого-то панибратства, дружбы в полной мере.

— Ну это уважительная дружба. Без какой-то фамильярности.

— Я всё-таки на него чуть снизу смотрю, как ученик. Он много чего мне дал. Но у нас довольно близкие отношения, довольно тёплые, чему я в общем-то рад. Надо отдать ему должное, что на «Полной совместимости» он мне очень доверился, как-то во многих вещах, что называется, дал карт-бланш и не вмешивался. В творческом процессе доверие — такой фактор окрыляющий. И я видел, как продюсеры могут просто затюкать, задёргать артистов, режиссёров, сценаристов просто из каких-то своих страхов, ещё из каких-то причин. Просто потому что могут. Вот на «Полной совместимости» Джаник был таким, наверное, соавтором неправильно будет сказать, но — сотворцом. То есть к нему можно было действительно обратиться за помощью в тот момент, когда мне было нужно. А я не скажу, что мне что-то было навязано. Наверно, потому что я его воспитанник и какую-то часть школы, часть стиля, часть работы с актёрами просто перенял от него. Может быть, с другим режиссёром он бы больше проводил каких-то бесед, внушений и ещё в таком духе, но так как мы не первый год были знакомы на момент написания сценария, на момент съёмок, то было доверие. Было доверие, и было клёво на монтаже где-то придумывать вместе какие-то решения, если что-то не клеилось.

— Мне кажется, это такое доверие, когда выпускаешь из гнезда птенца и всё — «давай, я тебе верю, лети сам!»

— Так я чувствовал. Может быть, он локти за кадром кусал, я не знаю. (Оба смеются.) Надо его спросить. Но мне это помогало. Я понимаю, что это кино, сериал, который МОЙ, вот прямо мой по характеру, по отношению к жизни, по вкусу. Там есть какие-то шероховатости, связанные с тем, что я от 30 до 35 это делал, там есть какие-то вещи, особенности, которые, наверно, выражают вот это состояние души, этот возраст, то, что хочется много всего попробовать сразу. Поэтому у нас по сюжету очень разные серии. Где-то это детектив, где-то приключение.

— Это такой своего рода эксперимент?

— В каком-то смысле да. Ну это точно эксперимент, потому что это такое смешение жанров. Там есть и этника-мистика, и приключения, там люди кого-то спасают, что-то горит, взрывается. Но это одновременно и медицинский сериал, там много драмы. Там есть много чего экспериментального, это правда.

— Круто!

Слушай, давай вернёмся в Омск.

— Давай.

— Ты здесь месяц-полтора. Как вообще тебе город, как часто ты здесь бываешь? Можешь ли отследить какие-то изменения в лучшую, в худшую сторону? Просто как обычный человек, который здесь рос, у которого здесь прошло детство.

— Вот ты говоришь, 15 лет мы с тобой не виделись. Я, наверное, за 15 лет впервые приехал так надолго и впервые даже отдохнуть. Потому что в предыдущие разы я бывал нечасто — раз в полгода, раз в год, и они связаны были с какими-то семейными делами или с празднованием Нового года.

— Всё по-быстрому.

— Всё по-быстрому. Сразу выстраивался какой-то график посещений друзей, родни и так далее. Город посмотреть и не успеваешь. Но я Омск очень люблю. Ну, во-первых, потому что я его очень хорошо знаю. Во-вторых, может быть, опять же на контрасте с Москвой: это, наверное, один из самых ухоженных городов России — Москва. А в Омске, ну не будем себя обманывать, — тут какие-то пакеты прилипшие, здесь потрескавшийся асфальт. Мне это нравится. (Оба смеются.) Вот у меня такой вкус. Я понимаю, есть на чём глазу отдохнуть. Можно смотреть на эту треснувшую дорогу полдня.

— И мысли приходят новые.

— Тот есть можно же на всё по-разному смотреть. Ну мне милее сердцу правда какие-то колдобины. Честно говоря, — а я где-то десять дней в Омске — и я даже не был толком в центре. Я хожу по каким-то новостройкам, по каким-то новым микрорайончикам или каким-то старым.

— Надо сказать, что ты по Омску ходишь пешком!

— Хожу пешком, да, можно меня где-то встретить.

— Слушай, здорово!

— Мне это очень нравится, я как-то заряжаюсь воздухом. У нас, говорят же, самый солнечный город России. Это правда.

— Это правда.

— В Москве очень пасмурно, всё время эти тучи.

— На тебя как-то это влияет?

— На меня влияет.

— Ты солнцезависимый?

— Как оказалось, да. Мне вот тут сильно легче дышится, причём и зимой, и летом. Мне в Омске никогда не бывает грустно, никогда не бывает депрессивно. Потому что просто долбит солнце в тебя всё время! Конечно, в других местах такого нет.

— Заряжает?

— Мне это очень нравится. Опять же, конечно, надо ремонитровать дороги, конечно, надо заниматься благоустройством, всё это правильно. Но можно и в этих картинах какой-то бытовой неустроенности находить что-то красивое. Ну, я нахожу! Говорю это совершенно искренне.

— Слушай, никогда не возникало мысли поработать здесь уже с высоты своих достижений, своего опыта? Может быть, что-то здесь снять?

— Есть два фактора. Первый — это свет, про который я уже говорил: правда крутое солнце, необычное. Оно же везде разное.

— Да.

— Потом — в Омске много хороших артистов, потому что много театров. И можно, в общем, действительно создать хороший актёрский ансамбль. Во всяком случае, если говорить про какое-то суперкоммерческое кино, то двух-трёх звёзд, которые привлекут своими фамилиями зрителей на афишах, можно привезти из Москвы или из Питера, а весь остальной каст очень легко собрать здесь. И я уверен, что будут какие-то открытия. Вот есть два фактора, которые говорят о том, что это киношный город. Но есть и инфраструктурный момент: всё-таки в классическом кинопроизводстве нужен определённый набор оборудования, транспорта и ещё чего-то, чего в Омске нет, но, наверно, можно доставить, если захочется. Но мне кажется, что в Омске можно пытаться организовывать какие-то независимые проекты. Может быть, не снимать по классической технологии. В общем, те плюсы, которые у нас есть, просто брать и их развивать. Как раз использовать то, что лица эти неузнаваемые, делать что-то в жанре мокьюментари.

— Я хотела добавить, даже если ты привезёшь какой-то звёздный состав сюда, они наверняка окажутся омичами! (Смеются.)

— Возможно.

— Потому что в Москве и Питере омичей!

Если бы ты снимал, какое бы кино ты снял?

— В Омске?

— Да.

— Это вопрос самый… Я вот максимально не готов к этому вопросу. (Смеётся.) Давай подумаем. Я бы снял кино про Омское метро. Я вот недавно шёл как раз по Омску (видишь, прогулки по Омску вдохновляют!) и вижу — посреди жилого микрорайона такое сооружение торчит, такая шайба бетонная диаметром 10 метров.

— Где?

— Где-то в Нефтяниках. Не знаю, что это за улица, но куда-то ноги меня привели. Думаю, ну, наверно, там какое-то бомбоубежище. Ну и дальше меня фантазия понесла в сторону этого нашего Омского метро, у которого, как известрно, одна станция. И вот я стал думать — может быть, там станций побольше, просто мы не знаем, до нас не довели, всё это какой-то миф... На самом деле всё там построили, что нужно, и никуда деньги не пропали, и всё хорошо.

— Там кто-то живёт!

— Живёт — может быть. Самый страшный, или непонятный, или странный объект. Может быть, из какой-то другой галактики, кто знает... Вот хотелось бы снять кино, раскрывающее тайну Омского метро. Вот что я бы снял.

— Слушай, сними!

— Давайте обратимся ко…

— ...всем.

(Смеются.)

— Омичи!

Шутки шутками, но если нас посмотрят артисты, которым близок жанр импровизации, то…

— ...добро пожаловать.

— ...то можно подумать про какую-то историю в стиле мокьюментари, в стиле журналистского расследования. Может быть, ты снимешься. Потом тебя украдут. Будут искать.

— Надо подумать.

— Пропала журналистка Марина Бугрова. (Смеются.) Следы ведут к метро.

— Да, это очень странное дело.

— И начнутся какие-то странные дела.

— Гриша, я хочу пожелать тебе (жаль, быстро пролетело время!) новых грандиозных картин, которые сделают твоё имя ещё популярнее! Сохрани в себе эту искренность сибирского человека!

— Я за ней и приехал.

— Зарядиться, обновиться — правильно, что ты приехал именно домой. Потому что здесь твои корни, здесь, в родном месте, ты действительно заряжаешься.

— Это правда.

— Я сама испытывала это на себе, и не раз. Желаю тебе только побед! Удачи на каждом шагу. Я за тебя болею! Жду опять в Омске. Спасибо, что пришёл.

— Спасибо!

Полную версию видеоподкаста смотреть и слушать здесь: https://tramplin.media/news/18/8418