Текстовая версия подкаста | Елизавета Кичигина

Для тех, кто любит читать, текстовая версия подкаста «Знай наших!» с художником, членом Союза художников России, дочерью знаменитого омского художника Георгия Кичигина Елизаветой Кичигиной.

— Лиза, здравствуйте! Вы в очередной раз в Омске. Я замечу для наших подписчиков, вы живёте уже несколько лет на три, да, города?

— Да, всё верно.

— Омск, Дубай, Баку.

— С новыми мыслями, с новыми идеями?

— Не совсем с новыми, но с идеями. Не так давно произошло печальное событие для всей нашей семьи, для города Омска — уход папы в декабре. 2026 год должен был быть для папы юбилейным, ему должно было исполниться 75 лет… Папа готовил большую персональную выставку, которая уже состоялась и открылась в «Эрмитаж-Сибирь» и продлится до 2 октября или, может быть, даже до 2 ноября.

— Надо сказать, шикарная выставка, и я советую всем посетить её. Замечательные виды Любинского проспекта и Омска, люди, герои города…

— Да, эту выставку планировал сам папа, проектировал сам папа. Команда Музея Врубеля, «Эрмитажа», Людмила Константиновна Богомолова трепетно и внимательно сохранили все папины чертежи — мы поделились и учли папины пожелания. То есть выставка сейчас выглядит так, как хотел папа. Единственное, добавилась одна последняя работа — это автопортрет «Несение мольберта» (демонстрируется на экране). Это вариант. Первая работа «Несение мольберта» написана была в 2011 году. Тут папа решил написать себя уже как такой творческий отчёт, писал эту работу последние месяцы... И вот она представлена на выставке.

— Вы говорите, не совсем новые идеи. Что это за идеи?

— Идея осталась — сейчас моя задача завершать папины начатые дела: второй том альбома-монографии. Папа хотел сделать такой творческий отчёт — это работы с 11-го по 25-й год. Первый альбом-монография уже существует. Второй том мы готовим. Дай Бог, в октябре зрители его уже увидят. Опять же, в том виде, как хотел его видеть папа. То есть мы сохраняем абсолютно всю его волю, всё желание, и автор-составитель будет Георгий Петрович Кичигин.

— Я знаю, что помимо всего этого будет открываться ещё и музей в память о Георгии Кичигине. Музей будет на базе мастерской, как многие предполагают, или всё-таки будет предусмотрено под него отдельное место?

— Для нашей семьи, во-первых, это был большой сюрприз от Сергея Николаевича Шелеста, это его инициатива. И настолько это всё быстро: события очень быстро стали развиваться. В декабре папа ушёл, а уже в марте позвонили из мэрии, пригласили нас с мамой, Ларису Александровну Тимкову, потому что музей будет на базе Городского музея «Искусство Омска». Сергей Николаевич любезно предоставил помещение — это двухэтажное здание доходного дома, часть помещений. Сейчас будем работать над музеем.

— Адрес уже можете назвать?

— 30 лет ВЛКСМ, 47.

— Центр города?

— Да, центр города, недалеко от «Атриума». Но пока ещё мы только получили ключи, а работа начнётся... наверное, с сентября должна начаться. Большой ремонт ждёт, потому что здание не подходит под стандарты музея. Музей — это очень дорогое удовольствие: нужно искать спонсоров, нужно ремонтировать как фасад, так и внутри... Но начало уже положено! Пока ещё концепции как таковой нет, потому что это вот-вот, совсем недавно всё решилось. Первый этаж — это будет какое-то экспозиционное пространство, что-то должно быть в хранилище — какая-то часть, может быть, какая-то библиотека, потому что материала и вещей Георгия Петровича очень много, книг очень много, альбомов очень много у нас.

— А хранилище здесь же будет предусмотрено, в этом здании?

— Какая-то часть, конечно, подразумевается. Потом, постоянная экспозиция, какие-то, может быть, личные вещи. Мне сейчас сложно сказать, поскольку ещё концепция настолько не проговаривалась. Мастерскую мы сохраняем на Ленина, 10.

— Действительно очень интересна судьба мастерской. Что там будет и какими силами она будет сохранена?

— Пока это сохраняется нашими с мамой силами. Я как член Союза художников вписана в эту мастерскую и имею право там работать. Я сохраняю в первозданном виде папину (мастерскую), как будто папа только что вышел...(На экране демонстрируются фото мастерской.) Я боюсь тронуть кисточку — вот как папа положил последний раз, он делал подмалёвок работы — так всё и осталось, и мы с мамой очень трепетно храним эту мастерскую и оберегаем. Как будто папа только что ненадолго вышел.

— Есть идея сохранить именно так, зафиксировать?

— Ну, конечно, мне бы хотелось. Многим бы хотелось сохранить эту мастерскую, потому что это такое место намоленное, папа проработал там более 40 лет.

— А вы выросли там?

— Я выросла там. Там, в принципе, началась семья моих родителей (улыбается). Потому что когда папа познакомился с мамой, он только получил эту мастерскую. И, собственно, портрет, который там висит и за папой наблюдал больше 40 лет, написан как раз в процессе ухаживания за мамой. То есть это был повод познакомиться. Папа увидел маму, она ему очень понравилась, и он её пригласил как модель попозировать. (Обе улыбаются.) Собственно, этот портрет и висит таким напоминанием начала отношений, когда папа получил эту мастерскую.

— Это действительно ваш родной дом!

— Конечно! В детстве я много проводила времени там, поскольку это было в центре; мама по каким-то делам убегала, оставляла меня с папой. Там обследовано было всё! Когда я была маленькая, я знала, что там прятали подарки(смеётся):был облазан каждый шкаф, каждый ящик... Конечно, это родное место. Папа у меня ассициируется с мастерской, не с нашим домом, потому что папин дом — это мастерская. Он там проводил больше времени.

— Когда появилась вот эта идея — сделать музей отдельно от мастерской, у вас появились какие-то ассоциации, какие вещи должны в первую очередь вписаться в этот музей, помимо, понятно, картин? Может быть, есть сокровенное, о чём мы не знаем, какие-то предметы, которые нам больше расскажут о Георгии Кичигине?

— Вы знаете, все самые ценные предметы, фамильные предметы — папиных прабабушек — хранятся в мастерской. Собственно, многие предметы являлись героями на картинах Георгия Петровича — кофемолка, два папиных стула: часто он на них сидел, когда давал интервью, самовары... Мне бы хотелось, чтобы это осталось, сохранилось в мастерской, потому что это такой единый организм. А что касается музея, ну, колоссальное количество работ — первое, что пришло в голову, это картины, работы; у папы сохранены студенческие его работы, очень много рисунков, много этюдов, которые не видели большинство даже не искусствоведов — ни зрители, ни ученики. Конечно, очень большое количество материала.

— Сколько работ, получается, вмещает фонд?

— В мастерской?

— Да.

— Знаете, папа пыталася посчитать. Вот как раз когда был «Парк памяти» — выставка к 70-летию, было вывезено максимальное количество работ. Казалось бы, был подсчёт: около 300, даже чуть больше, работ. Когда все работы вывезли, мы стоим, и я говорю: «Папа, а мастерская-то не пустая». И там работы, и тут работы на стеллажах. То есть ещё большое количество работ осталось. Ну 500 точно, наверно. Я не преувеличу, если… 500, если с какими-то маленькими, графикой, «почеркушками», как папа называл их небрежно — «почеркушки», которые мы так же бережно храним…

— Конечно!

— ...то ещё больше.

— Как вы думаете, не возникнет ли противоречий между мастерской и музеем — где какой предмет хранить, если он будет вписан в эту концепцию, и не нарушит ли, например, если забирать из мастерской какой-то предмет, то её состояние, когда Георгий Кичигин ещё был здесь, писал и действительно, как вы говорите, как будто бы только-только вышел?

— Вообще, это сейчас такая тема тяжёлая, очень эмоциональная для меня, поскольку ещё года нет — полгода прошло, чуть больше, семь месяцев — после ухода папы. И, конечно, сейчас желание близкого человека — сохранить и зацепиться за любую ниточку, за любой предмет. Но я всегда была воспитана так: папа принадлежал общественности — папа принадлежал, его работы принадлежат... Папа всегда говорил, что он больше музейный художник. И мы с мамой понимаем, что если музей будет оформлен и будет требовать папин мольберт или какие-то личные вещи, конечно, мы их предоставим.

— То есть вы легки на то, чтобы согласиться?

— Я думаю, конечно, конечно! Всё-таки мы занимаемся одним делом — сохранением наследия. Тут не будет соперничества, потому что это один организм. И все люди, кто будет заниматься музеем, во-первых, близко дружили с папой, папа очень тепло относился к Ларисе Александровне, у них были очень тёплые отношения. Тут я не думаю, что у нас будут какие-то разногласия, потому что у нас одно дело — сохранить, сберечь папино наследие.

— Вот вы говорите, папа принадлежал больше публике, да?

— Да.

— А вот дома домашним папой он каким был для вас, может быть, для внука — для вашего, кстати, тоже Георгия? Его тоже зовут Георгием.

— Да, в честь папы(улыбается). Я вообще ужасно избалованнная. (Смеются обе.)Ужасно избалованная, капризная, очень любимая дочка. Я папина дочка была! При всей его занятости, общественной деятельности он всё равно уделял мне колоссальное внимание, потому что все уроки в школе — математику, физику, химию — делала я с папой, не с мамой.

— Об этом никто не знает.

— Да, никто не знает. Папа находил время. Это всегда были очень забавные наши воспоминания: кухня, он всегда курил — вот так рука(показывает позу), сигарета, моя торчащая из-под стола голова — и папа: «Ну что ты тут на понимаешь?! Это же так элементарно!» Он очень хорошо помнил всю школьную программу — любую тему, любой предмет. Он не мог понять, как я не могла что-то запомнить. С математикой у меня очень трудно было. И вот он сидит, у него сигарета, у меня уже никотиновое отравление, я ничего не соображаю, а он мне решал всё время каждое домашнее задание — это было решено, сознаюсь, папой (смеётся). Также в художественную школу папа отъездил со мной пять лет. Он выкраивал время. Оцениваешь это только тогда, когда сам становишься родителем. И когда тебе нужно возить ребёнка, уделять время в ущерб своим каким-то интересам, делам, отдыху... Папа, конечно, никогда ни слова не говорил, а находил время. Я считала, что так и должно быть. Папа приезжал среди дня, потому что художественная школа у меня была с обеда до вечера, и отвозил-привозил. Более того, мыл мне — стыдно признаться — все кисти, краски, палитру.

— Вот это избалованная доча!

— Да, я всегда была самой лучшей, умницей, красавицей. То есть вот кто-то говорит — может быть, критика какая-то? — Нет!

— Слушайте, это он больше в вас художественное начало заложил или всё-таки школа?

— Это вообще желание мамы было. Ну, рисовала я всегда...

— А вы хотели?

— Рисовала я всегда. Поскольку выросла я среди художников, в мастерской…

— Да, чем же ещё заняться!

— Там айпадов не было, поэтому, естественно, я рисовала. Оно как-то всё настолько было естественно, но желание, чтоб я пошла в художественную школу,—это была мамина инициатива. Мама хотела, у меня были какие-то способности, желание, я никогда не противилась. Я с удовольствием ходила в художественную школу. Выбор профессии, в приниципе… Альтернативы другой как-то я даже не видела.

— Не было такого — да нет, я всё-таки пойду на врача?

— Нет! Нет, я хотела стать художником. Как-то вот, когда растёшь в определённой среде, ты впитываешь это с детства — чего не впитал мой ребёнок, например, — он как-то больше в мужа. И тут даже не талант — тут усидчивость и огромный трудоголизм Георгия Петровича, чего я лишена была абсолютно — такого упорства рисования. Столько времени посвящать, сколько посвящал папа…

— Если брать ступени и рассматривать: вот Георгий Петрович стоит на высшей ступени, а вы на какойступени стоите от него? И сможете ли приблизиться в творчестве? Тяжело, сложно догнать папу?

— Ну, во-первых, даже цели такой и такого желания нет.

— Да?

— Конечно нет! Мы с папой абсолютно не соперники! Папа стоит особняком.

— Так или иначе равняться на него?

— Равняться? Ну это только если обращаться, и любоваться, и черпать вдохновение. Только если в этом смысле. Нет, конечно, я гораздо скромнее: и мнение о себе и моей роли в искусстве. Сейчас у меня очень большая пауза, так сложилось в творчестве. У меня очень давно не было персональных выставок, работаю я где-то в стол, где-то для себя, где-то для друзей. Работы раскиданы между тремя странами, поэтому как-то это всё собрать (сложно), перевозка... Работаю я — холст, масло — это несёт определённые сложности в транспортировке, поэтому пока я буду заниматься папиными делами — завершением, продолжением, какими-то новыми историями, связанными с папой. Хотелось бы уделить внимание папе как графику, потому что есть очень большое количество работ, материала, набросков — роскошных набросков, которые не видела публика. Конечно, хотелось бы это всё…

— ...показать.

— Показать, напечатать.

— Это будет уже, наверное, входить в музей либо какой-то отдельной выставкой? Пока ещё не думали?

— Ой, это пока в планах. Пока разбирали какие-то папины архивы — ну как-то всё равно в голове есть какие-то идеи, появляются какие-то идеи. Владимир Фёдорович Чирков, который шёл рука об руку с папой на протяжении почти 35 лет — они вместе делали очень много проектов, — даже он, придя в мастерскую после ухода папы, не видел какие-то графические работы.

— То есть мы вполне можем ожидать ещё какие-то материалы, которые, может быть, что-то прояснят, какие-то, может быть, тайны, загадки или вообще осветят стороны Георгия Петровича?

— Георгий Петрович, конечно, очень многогранный художник. Да, конечно, есть много работ, которых не видела публика.

— Будем с огромным нетерпением ждать открытия музея! Главное — начать, а там уже дело пойдёт.

— Да.

— Сроков никаких не обозначают пока?

— Нет. Пока мы будем потихонечку осуществлять это по этапам. Сейчас вот у нас есть ключи, дальше мы будем искать спонсоров, ремонтировать помещение, думать, безусловно, над концепцией — ну, тут мы, конечно, будем слушать больше профессионалов в лице Ларисы Александровны, её команды. Безусловно, мы с мамой, может, там поучаствуем, если нас, наше мнение спросят. Будем так потихонечку, потихонечку оформлять музей в том виде, в котором он должен быть.

— Лиза, спасибо за эту небольшую, но, я думаю, с таким большим смыслом информацию. И, может быть, для кого-то это новость, что действительно музей будет.

— Будет, да!

— Будет жить и Георгий Петрович. Память о нём будет в наших сердцах.

— Да, папа настоящий омич. Он очень любил Омск. Он не видел себя вне Омска, хотя очень много было попыток и с нашей с мамой стороны — перетягивание папы куда-то — или в Москву, или в Германию. Очень папу звали и приглашали. У папы были очень длительные творческие отношения, так скажем, с Германией — приглашали, очень хотели, чтоб он остался, но — нет! Папа очень любил Омск!

— Его огромная любовь к городу — она же вся в его работах!

— Вся в работах, да.

— Это чувствуется, видится!

— Он мог что-то не принимать, что-то ругать, но в целом, конечно, папа очень большой патриот города Омска. Питала земля его... Он говорил: я нигде не могу работать. Потому что пробовал. В Париже мы жили почти три месяца. Щупал, трогал, естественно, сделал целую серию работ. Но это не его место — зацепиться не за что было душе.

— А он никогда не говорил — что именно его держит здесь? Это просторы, предки?

— Предки, мне кажется. Ну, тут мама, школа, тут каждая улица пропитана какими-то папиными воспоминаниями, отношениями. Тут всё. Мастерская...

— То есть это то дерево, которое пересадку не перенесло?

— Нет, там корни очень-очень глубоко, как на выставке в «Эрмитаже» папина работа «Моя Атлантида». Вот это разрубленное дерево на фоне всех предков, которые герои папиного большого цикла «Фотоальбом деда», — там он маленький сидит в платьице. Вот оно разрубленное, но это только на картине у папы... Разрубленное, а так корнями вросло очень крепко. Вот получилось, волею судьбы я как-то так… но не до конца (смеётся)из Омска уехала.

— Не можете покинуть его.

— Нет! Да, как из этого мема, нет.(Смеются обе.)Не получится Омск покинуть! Конечно, я также очень люблю город Омск. И начинаешь его любить, когда уезжаешь. Да, очень много каких-то моментов — что-то не нравится, но приезжаешь и как-то дышишь — это вот твоё, твоё! Где-то кривенькое, где-то косенькое, но настолько любимое! Конечно, это ни с чем не сравнимое ощущение дома. Потому что это улица, по которой ты ходил маленький в школу, в художественную школу, в универ, на работу, встречался с друзьями, какие-то воспоминания с родителями, вот эта дорожка в папину мастерскую... Никакая улица самого красивого города, конечно, не производит той теплоты, того впечатления, как наш Омск.

— Приезжайте к нам чаще!

— Да.

— А ностальгия-то мучает, нет?

— Всегда!

— Там, в двух остальных странах, вы скучаете?

— Да, очень скучаю! Ну, тут больше ещё, конечно, и по людям скучаю, и всегда на связи. С родителями, с мамой на связи, с родственниками — всегда. Кухня… Ну, тут всё. Мне кажется, очень сложно жить… ну, не в эмиграции — длительное время вне своей страны. Очень трудно.

— Возвращайтесь!

— Да. Ну мы не покидали полностью. Но я думаю, буду бывать чаще, поскольку дел очень много, нужно закончить много дел. Поэтому тут моё пребываание будет более длительное и чаще.

— Спасибо, что пришли к нам.

— Спасибо вам!

— Я думаю, что не за горами тот день, когда музей откроется.

— Да.

— Поговорим ещё и встретимся!

— Пригласим обязательно! Будет это, конечно, такое очень большое событие для города Омска. Омску нужен такой музей, я считаю. Для тех, кто учится, для гостей города, как туристическое место. Каждый найдёт что-то для себя в работах и откроет для себя что-то. Такого художника, как Георгий Кичигин, всё-таки мы должны знать, наше поколение.

— Спасибо большое!

Видеоверсию подкаста смотреть и слушать здесь: https://tramplin.media/news/18/8783