Текстовая версия подкаста | Михаил Минин

Для тех, кто любит читать – текстовая версия подкаста «Знай наших!» со скульптором Михаилом Мининым.

Марина Бугрова:

— Всем здравствуйте! Вы слушаете и смотрите подкаст «Знай наших!» на медиа «Трамплин». Мы сегодня беседуем со скульптором Михаилом Мининым, которого, наверное, в Омске все знают по памятникам Ивану Бухгольцу и Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Михаил, здравствуйте!

Скоро будет открытие ещё одной скульптуры, долгожданной, наверное, потому что шар «Держава», к которому омичи привыкли, всё-таки простоял почти 30 лет. Когда произойдёт событие, как это всё будет, как будет выглядеть шар — хотелось бы с вами сегодня об этом поговорить.

Михаил Минин:

— Здравствуйте! Спасибо, что пригласили. Да, шарик у нас простоял почти 30 лет. Он был установлен в 1997 году, но по причине того, что автор идеи Трохимчук умер в следующем году, и, собственно, я так понимаю, дефолт как-то на это всё тоже повлиял, у нас история с ним заглохла на сколько-то лет. По-моему, в 10-х годах говорили о том, чтобы его восстановить, когда он у нас укатился. Все уже поняли, что нужно это дело обсуждать, начались разговоры, и наконец-то дождались момента, когда у нас это получается сделать. То есть это главный памятник нашего города.

— Он уже   стал символом Омска.

— Символ главный, основной, я не знаю, первый наш памятник. Он, собственно, и символизирует наш город, первую его букву. Мы это, кстати говоря, зашифровали в самом шаре, в рельефах.

— То есть это будет прочитываться?

— Да, конечно. И наконец-то эта главная, я бы сказал, несправедливость, тянущаяся десятилетиями, вот сейчас решается. Это, знаете, ещё можно с нашим Омским метро сравнить — в нашей художественной сфере это что-то вроде метро, которое 30 лет глаза нам всем мозолило… Все знали Василия Трохимчука. Я вот, например, нахожусь в мастерской, которую мне выдали от Союза художников, а он в соседней мастерской работал, и мне рассказывали, как он делал, как придумывал шар, как над этим всем работал.

— Даже символично!

— Да, я через третьих лиц, можно сказать, как бы с ним знаком и даже самую главную его задумку знаю. У нас все говорят, что это держава, но в это, как оказывается, был заложен третий по счёту смысл. Все начали говорить про шар как про державу. Затем следующий: мы знаем, что это ядро — Бухгольц у нас был артиллерист. А его самая главная, первая задумка была — что это чернильная точка на карте. То есть это наша точка отсчёта, всего нашего города. Наша точка ноль. Место, где они высадились, где была сделана первая постройка, и от этого места рос весь наш город.

— Вы продолжаете, сохраняете ту задумку Трохимчука или что-то ещё здесь будет ваше, чисто мининское?

— Когда пошли разговоры о том, что мне поручат додумать наш шар «Держава», я понял, что мы на самом деле в очень сложной ситуации. Макет этот — упрощённая версия того, что хотел сделать Трохимчук. Должно было быть… вы, наверное, знаете рельеф на Пушкинке, на библиотеке Пушкина, он из плоскостей сделан, такой ломаный. По задумке Трохимчука, эти наши шесть рельефов, которые мы знаем, — шесть вставок на самом шаре.

— Три вертикальные и три горизонтальные.

— Да. Они должны были идти одним кольцом, но для упрощения сделали их вот на такие сегментики. Чтобы не усложнять весь этот макет, они сделали вот такую упрощённую версию. И вот он уже почти 30 лет простоял, люди привыкли к этому образу, к этим вертикальным, горизонтальным, вертикальным, горизонтальным — как штрихпунктир. И мы обязаны это всё выдержать, вот ту задумку, что хотел Трохимчук; а мы знаем, эскиз этот сохранился, фотография, мы уже не можем к нему вернуться. Потому что горожане могут не принять его. Поэтому нам пришлось додумывать уже то, что мы имеем. Все его размеры у нас остались: он у нас, как наша планета, чуть-чуть приплюснут в полюсах, это точно было сделано не просто так, для его приземистости. Он у нас в ширину 7 с половиной метров, в высоту — 7.20, чуть-чуть приплюснут. И единственное, что мы изменили, это наполнение всех рельефов. Там вообще предполагалось, по-моему, даже нефтезавод как-то запечатлеть.

— На всех шести вставках изображена история, так сказать, практически разные мотивы?

— Да, причём из разных веков, из разных эпох. Мы поняли, что нужно сконцентрироваться на освоении города, задумках тех людей, кто это делал, и показать три периода — этоXVII век, когда был первый порыв, причём первого Романова, поставить на Оми крепость — 1628 год. Этот указ сохранился, он в Кремле лежит. Опираясь на него, недавно объявили, что будет у нас 400-летие...

— Потому что есть указ Михаила Фёдоровича.

— ...освоения не города...

— ...а Прииртышья.

— Да, освоения Омского Прииртышья. Мы это запечатлеваем. Следующий рельеф — это уже как раз таки Пётр, который, как мы знаем, Бухгольца отправил. Там у нас будет сцена, которую омичи практически не знают. Первую свою крепость в 1715 году они поставили на территории теперешнего Казахстана — так называемую Ямышевскую крепость на озере Ямыш. Там была неудача. То есть они перезимовали в этой недостроенной крепости, их местный народ — джунгары разбили. И уже потом их, возвращающихся по весне в 1716 году, остатки экспедиции Бухгольца останавливают на полпути и говорят: ну поставьте хотя бы здесь крепость. И они её ставят. А хотели как бы побольше, насколько я понимаю, территорий занять. Но вот не получилось, такая неудача... То есть наш город был построен из-за неудач. Так неудача скорректировала его месторасположение.

— Знаете, случайностей не бывает.

— Да, я тоже так считаю. А то у нас, наверно, был бы какой-нибудь город Ямышевск. Как-то не звучит, я считаю.

— Когда вам было предложено создать шар, как вы вообще восприняли это предложение, как начали задумку эту воплощать, сразу ли взялись за дело? Макет есть, да, к нему привыкли, но тут есть свои какие-то особенности в работе и можно сделать так, что омичи не воспримут и не примут эту работу. Вот какие-то ваши личные, внутренние раздумья были — браться, не браться за эту работу? Потому что на самом деле, как вы сами часто говорите, это ваш самый сложный проект.

— О нём уже начали говорить, когда мы Бухгольца делали. Даже на самом открытии Бухгольца, перед непосредственным открытием, когда вот эти символические пушки бахали, прямо перед этим мы там стояли, обсуждали с чиновниками из администрации, что дальше что-то надо продолжить — ну и все говорили: шар, надо обязательно его доводить до ума. Он не может уже так стоять. У нас же был прецедент, что он укатился...

— Да.

— Вот когда в него заглядывали, разрезали, я увидел, что там очень серьёзный металлокаркас сделали, и его сделали именно тогда, в 2014 году…

— ...когда был ураган.

— Да. И вообще в целом сложилась такая уже аварийно опасная ситуация. Так вот, браться — не браться за это? Конечно да! Мне кажется, из всех омских скульпторов меня больше всего ненавидят (смеётся), именно меня. Потому что это проект-мечта, это такой символ города. Я в каком-то смысле успех Бухгольца сейчас закрепляю, и мне это очень нравится. Я понимаю, в неком смысле всё — я как бы очень многое сделал для этого города, как мне кажется. Дальше можно уже даже не переживать, есть или нет у меня имени — в карьерном плане.

— Вы себя сейчас чувствуете уже состоявшимся?

— Получается, что — да, конечно. Я уже как бы успокоился в этом смысле. Можно выполнять, но вообще браться за что хочешь. Тем более такие сложные проекты. После Бухгольца-то было ощущение, что можно теперь делать что хочешь. То есть ты не пугаешься этих больших размеров.

— Какого-то уровня достигаете, и всё, это отсекается — что я боюсь?

— Есть некий страх, когда ты берёшься за какое-то большое дело. Всегда есть некий страх. Когда начинаешь этим делом заниматься, ты уже перестаёшь его бояться. А когда ты реализовываешь его, у тебя уже появляются такие мысли — хм, что можно было бы ещё такое сделать...

— ...ещё круче.

— ...взять такую планочку повыше. И сейчас я понимаю, что можно браться реально за что угодно.

— Вы проект шара «Держава» приняли сразу?

— Конечно.

— Не было никаких сомнений?

— Я так понимаю, что тут было без вариантов, меня никто и не спрашивал. Просто делаем и всё, дальше продолжаем работать.

— Какие сложности были и на каких этапах работы? Я знаю, что всё равно там терзания были.

— У нас как-то идеально получилось, что он у нас делится тематически на три части, на три сегмента. То есть мы на вертикальных рельефах запечатлеваем непосредственно людей, которым должны быть благодарны, а потом непосредственно действа, которые повлекло за их решениями.

— То есть лица и события?

— Да. Получается, что у нас три таких основных события, благодаря которым этот город всё-таки стоит на Оми. У нас же в шаре зашифровано название Омска. (Михаил Минин листает большеформатный буклет с эскизами частей шара.) Когда мы разбивали это всё на три сегмента, три эпохи, которые повлекли за собой основание города Омска, мне пришла в голову такая интересная мысль. Мне она показалась сначала такой избитой, что ли. В общем, так как у нас три сегмента, мы можем зашифровать в наши рельефы какие-то три вещи. И мы зашифровали в вертикальные рельефы три буквы. То есть сам шар — букваО, и потом в каждом из трёх вертикальных рельефов у нас будут буквы М, С, К.То есть люди, горожане будут подходить, ходить вокруг него и находить буквы.

— Слушайте, тут, по-моему, два города зашифровано. И Омск, и Мск, столица.

— Ну Мск — это всё-таки сокращение, а у нас-то полноценно написано название города.

— Здоровская идея, правда!

— Я это дело предложил — и в каком стиле это всё выполнять: то, что на Бухгольце сделали рельефы в классическом виде без каких-либо экспериментов, упрощений, стилизаций — просто хорошая, крепкая лепка, такая, что любому обывателю это будет понятно. И будет приятное удивление. Это приятно порассматривать, приятно походить, покрутиться вокруг этого памятника. Это сработало, это всегда понятно всем. А вот когда идут какие-то эксперименты... Например, памятник Сахарову в Петербурге. Есть такой очень странный памятник, который до сих пор в Петербурге имеет как бы два лагеря — некоторые защищают этот памятник, а другие плюются. А у нас такой ситуации с Бухгольцем нет — максимально всем понятная вещь.

— Все однозначно приняли его?

— Да, конечно.

— Там вроде как с положением не очень...

— Ну так это просто нужно понимать. Есть некоторые законы — архитектурные и некой логики, что ли. Если бы мы задом коня повернули к реке, к символу жизни вообще… Почему он повёрнут к реке? Во-первых, он как бы не видит город, он только видит реку и ищет расположение. То есть для него города ещё не существует.

— Города-то ещё не было, да.

— Именно. И потом, это символ жизни — это и еда, и дорога, и банально просто питьё. В общем, это гораздо больше, чем мы сейчас себе представляем. То есть у нас водичка-то всегда в кране есть, и продукты в магазине есть, а тогда немножечко всё по-другому было. Ты нигде ничего не купишь — надо добывать. Они всё время вдоль рек ходили, тут нельзя отворачивать от такой важной жизненной артерии.

— «Держава» будет располагаться на площади, от которой тротуарчиками будут расходиться как будто лучи солнца — это ведь тоже неспроста.

— Это задумка нашего омского архитектора Сакена Хусаинова всему этому ещё немножечко другой смысл придать: что наш шар — это наше солнце. То есть в центре площади стоит такая круглая площадка, и от неё идут лучики солнца. Вообще, кстати говоря, задумка у Трохимчука была... выбор тёмного цвета, получается, случайный — покрасили в простую краску, которую, видимо, могли купить, а так-то он хотел сделать его как бы полированным, хромированным, чтобы весь город в нём отражался, а сами рельефы — золотые. Вообще, в идеале я так задумывал всё решать. Но в нашей ситуации мы этого не можем сделать, потому что это было бы очень дорого. Безумно дорого.

— Вы последний месяц буквально каждую неделю, перед тем как шар приехал в Омск, ездили в Екатеринбург. Вы лично следили за процессом отливки?

— Да, всё верно. Пришлось каждую неделю августа кататься туда, смотреть финишную работу литейщиков, что-то корректировать, устранять, даже самому где-то что-то там попилить, построгать, попатинировать, это такой обязательный процесс. В общем, я должен был съездить проконтролировать. Мы ездили даже знакомиться с литейщиками. Я за этот проект познакомился практически со всеми литейными мастерскими Екатеринбурга. Такие командировки на самом деле очень приятные. Потому что съездить посмотреть — всё-таки  знакомишься с памятниками, там что-то делают интересное. Например, я видел памятник Балабанову в Екатеринбурге. Перед самым открытием его собирали в тот момент. Скульптор, который делал этот памятник, кстати говоря, омич, он родился в Омске. Это Мейран Баймуханов, его отец — мой сосед по мастерской. Мы вместе в академии учились.

— Слушайте, все «родственники»!

— Прикольно, да, интересно получается, что где-то пересекаемся друг с другом в нашей профессии.

— Спорить с литейщиками приходилось?

— Конечно, да. Приходится. Мне вообще это очень не нравится, я в целом по натуре своей мягкий человек. Иногда приходится прямо ругаться…

— Всё-таки продавливать свой проект до конца?

— Да, это так неприятно. Я бы даже сказал, это прямо отвратительно.

— Да…

— Но приходится. Причём везде практически со всеми на всех этапах. Ну, по-другому никак.

— То есть вы прямо так до конца добиваетесь…

— Обязательно нужно, да. Всё должно быть сделано по проекту. Если что-то делается не по проекту, на самом деле это такой залёт подрядчиков, за который можно их штрафовать. Всё должно быть — как мы придумали, как это утверждено на всех комиссиях, все должны этого придерживаться. Вот почему-то некоторые подрядчики считают, что они могут где-то там своевольничать...

— Именно поэтому приходится контролировать?

— Тогда приходится вообще ругаться.

— То есть вы такой скрупулёзный скульптор, каким должен быть, собственно, и каждый творческий человек?

— Безусловно. Гораздо более скрупулёзные, мне кажется, архитекторы. Вообще, они мозг готовы выклевать всем, если идёт не так, как они задумали.

— Но в целом вы можете сказать, что всё идёт как надо, по плану, по проекту?

— Всё идёт, безусловно, по плану, по проекту. Есть некоторые корректировки — у нас они сделаны с точки зрения инженерии, некоторых обстоятельств, но для такого большого, сложного проекта всё идёт так, как должно идти.

— После этого проекта за какой бы взялись? Может быть, есть какая-то нереализованная мечта? Или проект, который родился в вашей голове уже в то время, как вы делали «Державу»?

— Вот тут такой момент, что лучше не рассказывать.

— А, да?

— Ну мало ли кто ею воспользуется.

— Конечно, конечно. Но он есть?

— Конечно, да. Хочется. Есть.

— Он связан с Омском?

— Да, с Омском. Для меня, я бы даже сказал, прямо из детства идущий проект будет. Раньше я о нём даже не задумывался, а сейчас понял,что такое можно взять и предложить. Есть небольшие задумки по оформлению Омской крепости. Директор Омской крепости — мой двоюродный брат Василий. Мы, понятное дело, с детства друг друга знаем: вот эта вся клубная деятельность, все эти ряженые с пушками, стреляющие, бегающие, сабельками машущие... Я был одним из первых, кто этим занимался у Василия. Я заболел этим, когда увидел, как он этим всем занимается, и мы до сих пор что-то вдвоём, бывает, придумываем — уже на таком профессиональном уровне мы делаем вместе какое-то такое, скажем так, одно дело. Например, Василий со своими коллегами консультировал нас по всем костюмам, по всем эпохам, которые мы запечатлевали на шаре. И так же — в Бухгольце. Они нам давали костюмы, мы их использовали. Они находили какие-то подтверждения насчёт инструментов, например, как крепость строили: какие-то такие детальки, которые помогли бы нам что-то интересное изобразить.

— Эскизы же вы рисовали?

— Да, да, задумывал…

— То есть эти костюмы легли в основу эскизов? Потом же вы уже лепили, получается?

— Конечно, да. То есть сначала в эскизах я общий вид раскидывал, а потом, когда мы переходили в большой размер… Мы от общего к частному, как правило, идём в лепке, потомначинаем водить всякие детальки — здесь должны быть сапожки, здесь — туфельки. А как туфельки выглядели? И они нам выдавали разные их виды. Как выглядело ведро, например, того времени —XVII века, XVIII века? Как выглядела лопата? На все такие вопросы они нам отвечали. Мы друг с другом работали бок о бок, и от всего этого появляются ещё некоторые идеи. Хотелось бы, конечно, Шпрингера сделать, строителя второй Омской крепости. Причём есть несколько вариантов, как это сделать. В общем, посмотрим.

— Слушайте, ну вы уже рассказали…

— Ну, это такой маленький проект. Про тот большой я пока не говорил.

— Про большой вы не расскажете...

«Держава», по сути, стала для вас такой большой исследовательской работой ещё и в историчаском плане? Вы почерпнули какие-то новые знания об Омске?

— Конечно. Я уже говорил про Ямышевскую крепость. Многие омичи этого не знают. Все считают, что Пётр отправил Бухгольца сразу сюда и он здесь поставил крепость. Вот этот нюанс с озером Ямыш у нас многие не знают. Мы это изображаем вообще впервые. Историки-то об этом знали, говорили об этом, но обыватели не в курсе. Так что эта информация, скажем так, не очень приятная для нас, для города, потому что это было единственное сражение в то время, которое было проиграно Российской империей. Но…

— ...факт есть факт.

— Но мы не можем тут слов из песни выкинуть. Мы это запечатлеваем. И это будут видеть наши потомки и всё это изучать.

— Вот-вот уже состоится открытие. Я думаю, что омичи по достоинству оценят обновлённую «Державу» и как-то по-новому посмотрят на историю, по-новому осмыслят или увидят новые факты — как и вы говорите, что познакомились с чем-то таким интересным. Спасибо за беседу, спасибо, что пришли к нам!

— Вам спасибо!

Видеоверсию подкаста смотреть и слушать здесь: https://tramplin.media/news/18/8895