Текстовая версия подкаста | Александр Дымников

Для тех, кто любит читать – текстовая версия подкаста «Знай наших!» с физиком, исследователем, путешественником, секретарём Союза фотохудожников России, председателем Союза фотохудожников Санкт-Петербурга Александром Дымниковым.

—  Александр Александрович, приветствую вас в нашей студии!

Несколько дней назад в Омске в Музее просвещения открылась ваша выставка, посвящённая Вьетнаму и культуре, которую там выращивают, — рису. Знаю, что вы заядлый путешественник, вы уже много-много лет путешествуете — и лыжный поход совершили на Северном полюсе, пересекли Гималаи на велосипеде, были ещё и горные походы по заполярной Швеции и т. д. То есть у вас коллекция-то большая! Но вы не только путешествуете, но и фотографируете. Как появилась идея привезти в Омск именно Вьетнам? Почему Вьетнам?

— Это довольно долгий разговор, но я с удовольствием объясню с самого начала. Поскольку я физик и исследователь, то чем бы я ни занимался, для меня важно понять, а как это устроено. Я понял, что мне предстоит серьёзно заниматься художественной фотографией, а это произошло, когда меня в 2015 году избрали председателем Союза фотохудожников Петербурга. Я к тому времени был обычным фотолюбителем. Просто у меня были некие организационные навыки, и мне хотелось, чтобы то дело, которое делал предыдущий председатель Анатолий Павлович Александров, сохранилось. Поэтому я выдвинул свою кандидатуру на должность председателя, и меня выбрали. И тут я понял, что мне необходимо организовывать выставки, быть куратором, мне необходимо отличать хорошие фотографии от плохих, участвовать в жюри конкурсов и т. д. Я понимал, что отбирать фотографии по принципу «мне нравится или не нравится» — это очень субъективный подход, и он просто вредный, неправильный. И я решил разобраться, что же такое художественная фотография. Я стал обращаться с этим вопросом к ведущим фотохудожникам Петербурга. Я получал ответы примерно такие: ну, это как в литературе, есть публицистика, а есть роман — он образный. Вот главное отличие художественной фотографии — она образная. Но этот ответ не даёт вообще ничего. И наконец Владимир Семёнович Антощенков, один из ведущих фотохудожников Петербурга (он умер два года назад в возрасте примерно 93 лет), дал мне ответ, которым я до сих пор пользуюсь. Согласно его высказыванию, художественная фотография отличается от других направлений тем, что она содержит эстетическую ценность, и эта эстетическая ценность должна быть первичной, а не вторичной. Это значит, что автор должен создать её сам, а не скопировать чужую. Потому что если автор снял, например, какой-нибудь памятник архитектуры, фотография может быть замечательная, но не благодаря фотографу, а благодаря архитектору. Вот главное — это первичность эстетической ценности. А дальше я уже сам размышлял. А дальше встаёт вопрос, а что же такое эстетическая ценность? Я предлагаю такое определение. Эстетическая ценность — это гармония особой точности. Потому что мы знаем, что такое красота — это тоже гармония, но вот эстетическая ценность — это гармония особой точности, такой точности, что она вызывает определённый отклик мозга, так называемый эстетический отклик. Мы получаем некий кайф.

— То есть то, что привлекает глаз?

— Нет, не привлекает глаз.

— Нет?

— Нет, не привлекает глаз. Это красота, это просто гармония. А это вот такая гармония, которая вызывает эстетический отклик, когда мы говорим себе: «О, кайф!» Но это ощущение могут испытать не все люди, а только те люди, у которых мозг находится в так называемом творческом, или правополушарном, режиме, или режиме альфа-ритмов. То есть обычный человек, который мыслит логически, испытать это ощущение не может. Я это знаю сам, потому что 11 лет назад, когда я ничего этого не знал и не умел, а был просто фотолюбителем, я не мог отличить хорошую фотографию от плохой. Оказывается, у человека есть два режима работы мозга — обычный режим, когда логика превалирует, и так называемый творческий, когда мозгу доступно восприятие эстетической ценности. Следующий вопрос — а какая бывает эстетическая ценность? Она бывает, как мне кажется, трёх видов. Во-первых, это гармония цветовых соотношений, то, чем занимались импрессионисты больше ста лет назад, когда они обнаружили, что пара цветов, расположенных на противоположных краях так называемого цветового круга, вызывает ощущение гармонии. И дальше они использовали в своих работах пару таких цветов, или две пары, или даже три пары.

Следующий вид гармонии — это композиционная гармония, то, что мы используем в чёрно-белой фотографии. И, наконец, есть третий вид гармонии — гармония ритмических соотношений. Это то, на чём основана вся музыка. Есть такое высказывание у Игоря Стравинского, лет сто назад он об этом написал: «Главенствующее значение мелодии остаётся в прошлом, теперь для нас самое важное — ритмы, ритмы и ещё раз ритмы». И вот у меня появилась идея создать проект, посвящённый только ритмической гармонии, визуальной ритмической гармонии. То есть я начал снимать всякие структуры, ритмы, повторы и так далее. Именно с этой целью я поехал во Вьетнам первый раз в 2018 году, чтобы снять гармонию рисовых террас.

— Это был проект «Структуры»?

— Да.

— И из него фактически вышел проект «Вьетнам».

— Из него ещё много чего вышло. Ещё вышел «Космический пейзаж» из него же и т. д. То есть первый раз у меня была идея такого проекта и исследования одновременно, посвящённого гармонии ритмических соотношений. Почему исследовние? Потому что у меня есть гипотеза, что если гармонию композиционно мы воспринимаем вот в этом творческом режиме работы мозга, то при восприятии гармонии ритмической логический режим тоже работает, тоже задействован. Но как это происходит, как мозг разбирается, как мозг реагирует — этого никто не знает. Есть современная наука нейроэстетика, которой около 30 лет, наука, которая исследует восприятие мозгом эстетической ценности, но она пока ответа на эти вопросы ещё не даёт. Поэтому я не даю ответа, я задаю вопрос; в этом случае это вопрос, нацеленный в будущее. Вот есть такой вид гармонии — гармония ритмических соотношений. Она есть в музыке, она есть в визуальном искусстве. И, что очень интересно, её почти нет в живописи. Из всех визуальных искусств гармония ритмов есть только в архитектуре и в фотографии. Поэтому фотография — это такой специфический вид искусства, который в том числе использует ритмическую гармонию.

— Как интересно! И как непросто. А как обычный обыватель, который смотрит на ваши фотографии, ощущает это, как он понимает это? Он просто говорит: «Мне нравится» — и всё? «Вау, какие фотографии!»?

— Ну, ответы бывают разные. Всё зависит от того, в каком состоянии находится мозг у человека, который смотрит. Если у него мозг находится в логическом режиме, то он обычно спрашивает: «А почему фотографии чёрно-белые, я хочу цветную, я хочу видеть, как это на самом деле выглядит», «А вы не могли бы хотя бы две фотографии рядом показать — цветную и чёрно-белую?» Если же у человека мозг переключается в правополушарный режим, в творческий — тогда он может оценить композиционную гармонию. Он может просто получить эстетическое наслаждение.

— А почему рядом с вашими фотографиями, когда смотришь на них, возникает ощущение, как будто бы ты здесь, в этой атмосфере, как будто бы ты на этих террасных полях, рядом с этими людьми? Отчего это? Из-за того, что технически высоко, так сказать, построена фотография или здесь что-то другое?

— Наверное, тут много компонентов. Наверное, для того, чтобы создалось такое ощущение присутствия, надо любить то, что ты снимаешь, испытывать к этому искренний интерес. Конечно, я полюбил Вьетнам, полюбил его искренних жителей, полюбил вьетнамский рис, который отличается от того, что мы тут едим. Но есть и техническая сторона. Наверное, то, что вы имеете в виду, это сохранение оптического рисунка. Это очень важный инструмент в фотографии, который отличает этот вид искусства от всех остальных. Потому что оптический рисунок даёт ощущение объёма, воздуха, пространства. Наверное, эффект присутствия связан с этим. В этом смысле это важный вопрос, потому что один из моих подходов к фотографии — я понимаю важность сохранения оптического рисунка, поскольку когда-то занимался плёночной фотографией. Поэтому при обработке я стараюсь его не потерять ни в коем случае, я уделяю этому большое внимание — чтобы оптический рисунок работал.

— В этом очень много смысла и творческого подхода. Вы буквально на недавнем пресс-показе рассказывали о ситуации: вы приезжаете, а там 150 фотографов стоят в одном ряду и смотрят все в одну точку. Расскажите об этом. И как вам при этом приходится работать?

— Речь идёт о съёмке на самом севере Вьетнама, фактически на границе с Китаем. Там находятся два очень интересных и красивых района. Один из них называется Каобанг, второй — Му Канг Чай. Это горный район, и вьетнамские крестьяне уже много веков и даже тысячелетий выращивают рис на террасах, которые они построили вручную на склонах этих холмов. Иностранных фотографов там почти не бывает. Это довольно далеко от Ханоя, ехать часов десять, наверное. Горный район. Но там очень много вьетнамских фотографов, местных, которые с удовольствием снимают эти красивые виды. И вот мы были в первой поездке в 18-м году, которую организовывали для нас вьетнамские фотографы. Они снимают на очень хорошую технику — на Canon, Nikon, на «единички». Снимают восходы, закаты и всякие цветные сюжеты. Мы должны были встать очень рано, наверно, в четыре утра, и куда-то мы далеко ехали, а потом мы ночью с фонариками шли по склону на перевал. А почему нужно было ехать так рано — чтобы занять место. Потому что когда наступит рассвет, места не будет. Мы поднялись в какие-то заросли с фонариками по скользкому склону на перевал — и там народу человек сто или сто пятьдесят. И все со штативами, поэтому всё место занято: встать некуда, и уже штатив некуда поставить. Когда начинается рассвет, то они все снимают его примерно одинаковыми объективами, видимо, 24-70; на цвет, конечно, снимают. Но они мне не конкуренты, потому что я стал снимать в противоположную сторону — там тоже были интересные виды. Я снимаю на ч/б, и у меня объектив совсем другой. Вот такая ситуация.

— Вы стали заниматься фотографией чуть ли не с рождения.

— Нет, немножко позже.

— До десяти лет точно.

— Да, примерно в десять лет или, может быть, в девять.

— Несмотря на это, вы стали физиком, проработали восемь — десять? — лет…

— Да, восемь лет в науке.

— В области стеклообразования.

— Да, я занимался исследованием структуры стеклообразного состояния спектроскопическими методами.

— А потом был бизнес.

— А потом занимался недвижимостью 23 года. 8 лет в науке, 23 — в недвижимости.

— Всё это вы оставили ради фотографии.

— Нет, это просто наступил третий, следующий этап жизни.

— Как вы пришли к идее, что всё-таки нужно оставить и одно, и второе и заняться только фотографией?

— Ну, физику я на самом деле не оставлял. На самом деле физика оставила меня. Потому что это был 92-й год, перестройка, и Государственный оптический институт, в котором я работал, просто начал помирать. Даже уходя в недвижимость, я числился сотрудником в институте ещё четыре года. Я был уверен, что ещё немножко — и я вернусь в науку, защищу диссертацию и продолжу работать. И всё это время, все эти годы я об этом думал, я на это настраивался, но физика умирала, умирала и умерла совсем... Возвращаться стало просто некуда. Поэтому из физики я не уходил...

А недвижимость… Здесь дело в том, что я работал в агентстве, мы занимались продажей недвижимости, но никакие продажи мне никогда не были интересны. Скорее я оставался исследователем, как я теперь это понял. Я хотел разобраться в том, как устроен рынок, как он функционирует, почему меняется спрос людей на те или другие районы, на те или другие квартиры. И я, в общем, довольно хорошо в этом разбирался и мог предсказывать, что будет происходить с рынком, какие будут цены. В итоге я начал заниматься инвестициями в недвижимость, потом инвестициями в коммерческую недвижимость. Вот это мне было интереснее всего. Ну, я ещё руководил там двумя отделами — нового строительства, коммерческой недвижимости. А в 2015 году я понял, что мой аналитический подход никому не нужен, потому что люди стали относиться к недвижимости как к простой покупке. Первая ситуация была, когда одна из клиенток, которой мы могли подобрать хорошую квартиру и предложили её посмотреть, сказала: «А зачем её смотреть?!» И люди стали покупать квартиры, как шкаф. И вот тогда я понял, что не хочу заниматься продажами, потому что я не хочу втюхивать. Мне это вообще неинтересно.

— Но это дело стало хорошей базой для того, чтобы путешествовать, чтобы фотографировать. Я правильно понимаю?

— Конечно, инвестиции в коммерческую недвижимость просто дали мне материальную базу, которую я теперь могу использовать для занятий творчеством и искусством.

— А вообще физика сегодня помогает в фотоделе?

— Я думаю, что помогает мне мой подход исследователя. Чем бы я ни занимался, я хочу понимать, как это устроено. Поэтому скорее я и в физику-то пошёл по этой причине. И теперь, когда я занимаюсь художественной фотографией, этот вопрос тот же самый — я хочу понимать, как это устроено. Я хочу понять, как мозг реагирует на эстетическую ценность, с чем это связано, что такое художественная фотография, и отвечаю вот на эти вопросы.

— Куда вы планируете ещё отправиться в путешествие, откуда мечтаете привезти кадры природы и людей? Есть какие-то планы?

— Дело в том, что последние десять лет, наверное, я путешествую не ради путешествия, а ради фотографии. Я занимаюсь фотографией в рамках разных проектов, которых у меня больше десяти. И каждый раз, когда еду куда-то в путешествие, я еду специально, чтобы собирать материал для какого-то проекта. Поэтому мои следующие экспедиции будут связаны только с этими проектами.

— Что вы там исследуете? Ну вот приезжаете вы, исследуете образ жизни людей, национальность, культуру. Что нужно исследовать для того, чтобы потом отобразить целостность в фотографии, чтобы люди увидели и прониклись?

— Одна из моих любимых тем — это Гималаи. Я уже 12 раз был в Гималаях, и в Тибете, и в Китае, и в Индии, и в Непале. Это были треккинги, восхождения, фототуры, поэтому я в Гималаи наверняка поеду снова. У меня есть очень большой проект по Гималаям, и в последние годы я больше бываю в Ладакхе и Занскаре; там есть несколько тем. Там есть горные пейзажи, там есть потрясающие виды с тибетскими буддийскими монастырями. И интересно то, что, наверное, это единственное место на планете, где буддизм сохранился в нетронутом виде. Потому что в Китае во время «культурной революции» монастыри были порушены, а где-нибудь в Бутане они все позолочены и какой-нибудь евростандарт, а вот в Ладакхе и Занскаре на севере Индии их никто не трогал. Поэтому они стоят нетронутыми пятьсот, тысячу лет и больше. Там есть монастыри, которые были основаны около двух тысяч лет назад. И вот это всё настоящее, нетронутое, там продолжается жизнь, жизнь развивается, и можно в этих монастырях фотографировать жанровые сцены и монахов, но самое прекрасное — это, конечно, местное население, люди, которые остаются, когда ты их снимаешь, такими же искренними, какие они есть в своей жизни.

— Они не позируют специально для фотографов?

— Ну вот я рассказываю историю о том, что если я буду снимать человека в Европе или где-нибудь в Питере или в Москве, я к нему подойду и спрошу: «Можно я вас сфотографирую?» Он чаще всего скажет — нет, я сегодня плохо выгляжу. Если же он всё-таки даст разрешение, то он будет пытаться изменить своё лицо, надеть маску, чтобы выглядеть как бы лучше, чем он на самом деле выглядит. То есть он хочет себя продать, находится в условиях товарно-денежных отношений. А в таких регионах, как Север Вьетнама (раз я об этом не сказал, это была одна из целей в последних поездках во Вьетнам), — это съёмка человека. И то же самое происходит в Гималаях. Я снимаю местных жителей, которые остаются искренними, остаются самими собой, когда я их снимаю. А это очень круто, потому что это же самое важное для фотографа — иметь возможность показать красоту человеческой души! Через искренность я показываю красоту человека вообще. Поэтому один из моих следующих проектов будет посвящён именно человеку.

— В Омск этот проект приедет?

— Если пригласят, конечно, приедет.

Было ещё две выставки в Омске. Два года назад была выставка «Храмы Русского Севера». Это для меня тоже очень значимый проект, потому что мы ездим с коллегами по всему Русскому Северу. Объехали и север Ленинградской области, всю Карелию, заезжали и на Кольский, и, конечно, всю Вологодскую и Архангельскую области мы проехали. Искали мы древнее деревянное зодчество, но меня интересовало в этой ситуации не православное зодчество — меня интересовала эстетика дохристианской Руси. Потому что у меня есть идея, что эта эстетика, конечно, была под влиянием христианства, пришедшего к нам, но на Севере она сохранилась лучше всего, потому что туда всё-таки христианство приходило медленнее. Там даже есть регионы, где вообще и храмов-то не было.

— Это действительно так?

— Действительно так, да. Конечно, оно претерпело влияние христианства, но тем не менее я вижу, что там храмы другие. Например, обратите внимание, храмы каменные на Руси XII века... Вот была новгородская София — это XI век, она строилась мастерами, приглашёнными из Византии. Потом идёт замечательный XII век, это чуть больше десяти храмов. Среди них, например, знаменитый Покрова на Нерли, который считается чуть ли не символом Руси. Вот эти храмы имеют совершенно невероятный эстетический облик. Потом период татаро-монгольского нашествия, а затем замечательные школы зодчества — новгородская, псковская, ярославская, московская. Но они все другие. Почему храмы XII века такие невероятно привлекательные? Вот мне кажется, что в них тоже есть отголосок эстетики дохристианской Руси, потому что эти храмы строили местные мастера, а местные мастера в то время ещё не были христианами, они сохранили свои навыки и свой эстетический подход к строительству. И вот то же самое можно увидеть на Русском Севере в деревянном зодчестве. Конечно, там храмы построены в более позднее время — XVI-XVII век, но они несут в себе черты, эстетически более древние. Обратите внимание на то, как они расположены, ведь они всегда стоят на месте древних языческих капищ на берегу реки или на красивом месте. Отсюда вот эта встроенность в пейзаж, о которой писал ещё Игорь Эммануилович Грабарь. Это как раз черта вот той дохристианской эпохи — эстетическая черта. Но в этом году, когда я снимал в Гималаях, в Ладакхе и Занскаре, вот эта моя идея нашла своё уникальное завершение.

— Каким образом?

— Я хотел снимать людей в Ладакхе и Занскаре, и мы приехали в одну деревню. Она пакистанская, находится на границе Индии и Пакистана. И я смотрю — кругом ходят такие рязанские мужики. Я стал изучать историю — откуда там появились эти народы? Оказалось, что это народ дарды, и он индоевропейского происхождения. И культура у них индоевропейская. 4000 лет назад народы, которые жили на территории Русской равнины, так называемые основатели индоевропейской цивилизации, пользуясь своим невероятным цивилизационным преимуществом, а они изобрели колесо и одомашнили лошадь, у них появилось невероятное преимущество — транспорт, у них появилась колесница — эта сила, это преимущество. Они двинулись не только на запад — они двинулись на юг. Они заселили территорию Таджикистана. И сегодня, если мы посмотрим на таджиков, особенно тех, которые живут в горах, — это же всё индоевропейский народ. Это люди, которые имеют с нами общее происхождение, они происходят от тех народов, которые жили на Русской равнине 4000 лет назад. Эти люди заселили север Пакистана, север Афганистана, север Ирана. Народ кашмири — это тоже народ индоевропейский. Но самое удивительное, что они после этого отправились ещё в Индию, в Индии полторы тысячи лет до нашей эры они основали кастовую систему, её возглавили. Сегодня, если обратить внимание на их происхождение, то половина представителей высшей касты Индии имеют гаплогруппу R1, нашу, славянскую. Они пришли отсюда.

— Глубокое исследование! А всего лишь любовь к фотографии, казалось бы… Если вы будет планировать следующую выставку, то что бы вы показали омичам?

— Я сейчас показал только три проекта, и, к сожалению, последний проект по Вьетнаму показал не в полную силу. Потому что всего у меня было пять поездок, и моя большая выставка, которая была показана этой весной в Москве в марте в Галерее классической фотографии, включает в себя 80 работ в рамах размером метр. И, конечно, я был бы рад привезти когда-нибудь в Омск и вот эту большую выставку, но для этого нужно большое выставочное пространство. И это хорошая выставка.

— То есть просто продолжить показывать Вьетнам?

— Можно показывать с нуля, там другой отбор, там другие работы, другое оформление. Там гораздо больше интересных работ, чем на этой выставке.

Мой подход включает в себя ещё и издание альбома. Если я хочу какой-то проект довести, можно сказать, до мирового уровня, то я хочу подготовить и хорошую выставку, которая исчерпывающим образом показывает визуальный материал, и к этому моменту я хочу подготовить и издать альбом. Эту идею я уже реализовал два раза, у меня есть проект «Структуры», который я показывал года полтора назад. Я издал альбом к этой выставке, и сейчас к этой выставке в Москве я тоже издал альбом. Можете его посмотреть, он есть в музее.

— То есть по проекту «Вьетнам» есть альбом, можно его увидеть?

— Да. Он называется «Люди. Земля. Вода. Традиции Северного Вьетнама». Люди, земля, вода — потому что, как я уже сказал, в результате развития проекта я пришёл к людям, и они для меня теперь самое важное.

Творческий метод у меня очень простой — если у меня есть идея какого-то проекта, я знаю, куда и зачем я еду, то я приезжаю на место, переключаю мозг в творческий режим и просто занимаюсь нарезкой прямоугольников кадров. И могу в день довольно много их нарезать. Потом остаётся только отобрать. Довольно эффективный метод, поэтому я обращаюсь ко всем фотографам — это самое важное! Важно не фотографировать научиться, а нужно учиться работать с мозгом.

— Это ведь тяжёлое дело, правда? Как это — перестроиться и потом что вижу, то снимаю?

— На самом деле каждый это может сделать. И очень многие люди, которые интересуются искусством, фотографией, музыкой, это делают. Может быть, они просто этого не осознают, не фиксируют, но это дано всем, и надо просто тренироваться.

— Просто отключиться и всё?

— Если интересно более подробно, то я написал об этом статью, она называется «Художественная фотография и особенности её восприятия мозгом». Следующая статья — «Чувства и эмоции в художественной фотографии». Я хотел понять, почему сейчас такое увлечение моноклем и вот эти вопросы, связанные с чувством и эмоциями, которые часто проявляются в фотографии, хотел в этом разобраться. А третья статья у меня будет называться «Технология творчества и техники переключения мозга». В этих текстах я всё подробно объясняю; каждый может воспользоваться. А если говорить о телевидении и об оценке художественных проектов, которые представляются, возможно, на телевидении, то есть такая идея, что все эти проекты — ну, это касается вообще любых творческих и художественных проектов, в том числе и фотографии, — оценивать исходя из того, что мы любой проект воспринимаем на основе двух каналов. Мы в обычном режиме работы мозга воспринимаем информационную составляющую, содержание, рассказ и так далее — информацию. Если мы переключаем мозг в творческий режим, то мы считываем эстетическую ценность, и на основе этого у нас возникают какие-то чувства и эмоции. Чувства и эмоции мы не воспринимаем, передать их невозможно, потому что у каждого зрителя они возникают свои собственные. Вот есть всего три компонента, и если мы хотим понять, что с этим проектом плохо или хорошо, что в нём есть, то можем оценить с этой точки зрения, с точки зрения всего двух каналов: есть ли в нём информация, полезная, интересная, и есть ли в нём эстетическая составляющая.

— Спасибо вам большое за эту беседу, был очень интересно! Хочется пожелать, чтобы вы связи с Омском не теряли! На вас выходила Ольга Анатольевна Карлова, правильно?

— Да.

— Пусть эта связь будет   продолжена и омичи увидят больше, чем «Рис. Люди и традиции Вьетнама», а приедут ещё и другие ваши проекты, потому что это действительно надо видеть!

— Я с удовольствием привезу следующие свои проекты!

— Приезжайте к нам! Спасибо!

— Спасибо!

Видеоверсию подкаста смотреть и слушать здесь: https://tramplin.media/news/18/9119