Текстовая версия подкаста | Арсений Дежуров 

Для тех, кто любит читать – текстовая версия подкаста «Знай наших!» с Арсением Дежуровым, филологом-германистом и одним из самых популярных преподавателей МФТИ. 

— Здравствуйте, Арсений Станиславович! Вы впервые в Омске. Вы не омич. Но у нас подкаст называется «Знай наших!». Это в основном про омичей, про их добрые дела, которые прославляют наш город. С какой целью вы в Омске?

— Меня позвали в университет прочитать одну лекцию, но я готовился к двум. Потом они разрослись во что-то большее, и я что-то говорил и говорил, и меня уже нужно бить, как глухаря во время токования. Я едва успел к вам, потому что отвечал на вопросы, я распалялся и читал лекцию на очень важную тему. Я говорил сразу и про пространство, и про время, то есть про усё в мировой культуре. Ну а когда у тебя лекция на тему усё, вы понимаете, Марина, что тут…

— ...рамок нет.

— Да-да. Как раз пространство тесновато — времени маловато. Так что я ехал в Омск сугубо на лекцию. Всё, что я знал об Омске, это то, что я... «мальчик из Омска». Омск — театральный город, и когда-то давно (я был ещё в старшем классе школы, это было очень давно) я пытался попасть в Театр на Таганке. Готлиб Михайлович Ронинсон, наш знаменитый комический актёр, проходя мимо меня, сказал: «Пупсик, ну что ты всё время мне попадаешься?» — «Готлиб Михайлович, я на спектакль хочу». — «Пупсик, ты скажешь, что ты мальчик из Омска».

(Оба смеются.)

Когда мы пришли к билетёру, он сказал: «Пупсик, этот мальчик из Омска». (Оба заразительно смеются.) Кивнув пупсику, который прекрасно знал меня, потому что я каждый день торчал в Театре на Таганке, меня как мальчика из омской театральной труппы пустили, и я там сидел на каком-то более или менее почётном месте. Так что я побывал «мальчиком из Омска» и вот теперь вернулся.

— К вопросу и к разговору о том, что Омск театральный город: удастся в эту поездку посетить какой-нибудь спектакль?

— Нет, не удастся, но это у меня в перспективе. Вообще, мне очень хотелось узнать, как живут наши сибирские города. Это отдельная страна, и для меня Сибирь, Санкт-Петербург, юг, вообще регионы — это в некотором смысле моя мечта оказаться во вселенной, но такой безопасной или относительно, может быть, опасной, не как в «Звёздных войнах», чтоб там опасности были в виде целлофановых кукол, а не в виде каких-то физических законов. И чтобы они все говорили на хорошем русском языке, дублирующем хороший английский язык. А здесь ты оказываешься как будто на другой планете, но все, как в «Звёздных войнах» и во вселенной Marvel, говорят при этом на русском языке. То есть ты имеешь возможность одновременно (быть) как бы и за границей своего обитания, в совершенно другой среде, и при этом найти совершеннейшее взаимопонимание с людьми, которые, кстати говоря, симпатичнее, чем самые симпатичные инопланетянки Marvel сине-зелёного цвета.

— В Москве, кстати, много симпатичных людей? Сильно ли они отличаются от региональных?

— Конечно. Очень даже. Ведь Москва состоит из приехавших туда людей из регионов. Москвичей самих очень мало…

— Вроде, казалось бы, такие региональные люди съехались...

— Самые деятельные, все люди, которые имеют творческие амбиции, которые хотят работать, которые хотят воровать, которые хотят заниматься спортом, которые хотят публиковаться, которые хотят войти в круг. То есть все, кто хочет в этой жизни и не боится забросить свой чепец за мельницу, отправляются в этот страшный город, который слезам не верит — всем известно. И те, кто там утвердился, и есть настоящие москвичи. Потому что родиться в Москве — ну что такое? Ну вот я москвич, вот я лежу… все разговоры о москвичах — что если ты родился москвичом, то тебе как бы уже больше ничего не нужно. Всё правда.

— Да?

— Да, конечно. Вот я лежу и вижу во сне, что я москвич. Просыпаюсь и думаю — а москвич ли я? Заглядываю в паспорт — там написано «москвич», и опять засыпаю на другом боку. Прекрасно!

— Не нужно никаких амбиций.

— Ничего! Ты уже москвич. Дитя, ты уже родился, понимая, что…

— ...под счастливой звездой.

— Конечно же. Уже не к чему стремиться, нечего желать. А вот когда ты врываешься в Москву и тебе надо убедить этот никому, ни во что не верящий город... город крайне жестокий, конечно же, по сути дела, Рим, Вавилон, такой непомерно раздутый, то тут приходится выкладываться по полной. И назад пути нет. То есть вернуться в регион с понурым видом или там раствориться в каких-то низах — это не то. Поэтому самые деятельные, активные люди — это те, кто приехал из регионов в столицу. Это не только в Москве, это вообще на самом деле так живут столицы. Столицы — это всегда левиафан, это страшное чудовище.

— Вы родились не только москвичом, вы родились ещё и в семье тоже филолога-германиста. Вы пошли, по сути, по стопам отца, можно сказать?

— Да. Ну как-то так получилось.

— Так получилось?

— Непонятно — выбор это или нет, но это было предопределено книгами, которые были у меня на расстоянии вытянутой руки.

— Они были везде!

— Они были везде. В частности, можно было дотянуться, когда такой, когда такой, когда такой (показывает рукой высоту роста ребёнка и т. д.). То есть стояла немецкая литература — это собрание сочинений Генриха Гейне, до которой ещё можно было дотянуться, когда тебе лет двенадцать, лет семнадцать — можно дотянуться уже до Томаса Манна. Так что у меня была очень хорошая библиотека, компактная. Нынешнюю свою библиотеку я собирал сам, когда я открыл это счастье — собирать старые книги. Доставшаяся мне родительская библиотека содержала большое количество хорошей переводной литературы, хороших изданий. И я читал немецких романтиков Генриха фон Клейста, Генриха Гейне. Так как-то и получилось, что сначала читал, потом полюбил, потом стал изучать. Так что я не то чтобы пошёл по стопам моего отца — я пошёл в том же направлении.

— Но он помог в любом случае, наверное, своей деятельностью, своим присутствием на ваших глазах.

— Слушайте, я был в совершенно прекрасных условиях. Я кочевряжился, и всё мне казалось, что я имею основания жаловаться на жизнь. Не было у меня никаких оснований жаловаться на жизнь. Я просто думал в подростковом возрасте, что я самый несчастный, понимаете? Ходил понурый и всяческим образом давал понять, что... Потом дожили и до несчастья, как все люди, и с другими людьми познакомились... Сейчас я уже знаю столько разных судеб, что понимаю: моя жизнь была сплошной марципанчик. И мне надо только тем и заниматься, что помогать людям, которые с большим, чем я, достоинством справлялись со своими сложностями, и сейчас я скрываю их. И, в частности, конечно, больше всего забота о молодёжи.

— Вот, кстати, молодёжь — у вас физтех. И как гуманитарный предмет читать людям с математическим складом ума? Есть какие-то особенности в сравнении с теми студентами, которые учатся на филфаке, на факультете иностранных языков и так далее?

— Я совершенно неожиданно вспомнил цитату из Станиславского про детский театр, она как-то случайно у меня в памяти всплыла. Он говорил так: «Для детей нужно играть как для взрослых, даже ещё лучше». Вот на физтехе нужно читать лекции ещё лучше, чем на филфаке. Это совершенно точно. И у меня поменялась лекторская манера оттого, что я читал на физтехе — физтехам. НА физтехе — имейте в виду. Если вы хотите, чтоб вас признавали своим, говорите с ошибкой. Я работаю на физтехе, я преподаватель с физтеха. Это эрратив, по которому посвящённые узнают, что ты не просто так в отношении физтеха. Так что вот — обязательная ошибка! я оказался на физтехе, где собран цвет интеллектуальной эссенции всей России и ближайших к нам стран, причём это всё… Вот вы говорите — москвичи, регионы и прочее. У меня очень немного москвичей в моём окружении. Мои москвичи — это те, кто в городе Долгопрудный в Подмосковье, не вылезая из этого студенческого кампуса, всё время в работе, не разгибаясь. Это серьёзнейший труд, которым увлечены самые сильные умы России. То есть это люди высшего дарования. Поступить на физтех труднее всего, даже труднее, чем в МГИМО, но в МГИМО ты можешь поступить, если у тебя папа и мама дипломаты или толстосумы. Это в общем-то как-то почему-то получается. На физтех, если ты не работоспособный и талант, если ты все силы не отдаёшь на служение таланту и науке, — ты там не окажешься или не проучишься там дольше двух-трёх недель.

— Мамы и папы не помогут.

— Нет! (мотает головой). Даже если они будут завкафедрой. Это просто невозможно. Это только самые талантливые и умные люди, преимущественно они из регионов, потому что они рождаются в деревнях, и когда со мной говорят про дагестанцев, я киваю головой. То есть дагестанцы — это как мой Амир Нестуров, специалист по магнитным полям. Да, когда говорят про чеченскую деревню, я представляю Ислама, который специалист по квантовой оптике. То есть это ДЕРЕВЕНСКИЙ житель из такого региона — традиционного, такого сложного, как Чечня. И он приезжает туда, и это учёный мирового значения. То есть они получают образование, которое признаётся, ценится всем миром, ибо это один из 100 лучших вузов мира. Может, попонтовее учиться в Массачусетсе, но примерно так же, как в Калифорнийскои университете. Ну где-то так, может, получше.

— Я бы хотела ещё поговорить о влиянии книги на студентов — хоть технических, хоть гуманитарных. Раз уж мы завели этот разговор, что вы работаете со студентами. А ещё вы очень начитанный человек.

— Ну, у меня работа такая, ну что вы, Марина, меня хвалите за то, что… Это всё равно, если б вы сказали: «Вот хирург, скелетов не боится».

— Фраза, которую я встретила, когда готовилась к интервью: «Книги пишут те, кто не умеет писать, читают те, кто не умеет читать», меня просто шокировала. Что же нам тогда читать и кому писать?!

— Ну, тут надо понимать, что не все книги и не все читатели таковы, естественно. Мало того, она сказана была в состоянии горечи. Кроме того, поскольку я учитель, то разными путями движется учительская мысль. В частности, выбесить твоего собеседника это тоже помогает, как-то задеть самолюбие — от злости они побегут, схватят самую толстую книгу и начнут читать. И вдруг увидят там ТАКОЕ!

— Надо же!

— Когда говорит учитель, нужно понимать, что тут очень много бывает к тому мотиваций. Ну да, появляется очень много плохой литературы. Ну и ладно, в конце концов. Пусть лучше книжки пишут, чем лампочки бьют в подъездах. Читают и ничего не понимают? Ну что теперь поделать. Меняются времена — меняется положение литературы.

— Как вы над этим рефлексируете?

— Я это констатирую, но я на самом деле не выражаю моральной оценки. Я учёный. Хорошо и плохо — это категории этики.

— То есть факт есть факт?

— Да. Мои категории — это литературоведение, искусствознание, какими-то краями историческая лингвистика. Но я не могу раздавать какие-то дипломы: почитаешь книгу — это хорошо, не почитаешь — это плохо. Хотя сейчас это стало выглядеть как какой-то диплом. Вот раньше детей хвалили за то, что они читают Льва Толстого, а теперь за то, что они читают: «мальчик умный — читает книги».

— Вообще — да?

— То есть то, что он просто прочитал «Ведьмака», выдвигает его в авангард современной молодёжи. Это, вообще говоря, не совсем так. Меня спрашивать об этом трудно почему? У меня искривлённая информация. Я очень много общаюсь с молодёжью, но это фихтехи. (Обращаясь в камеру): «Ещё одно — не фихтеховцы, физтехи!»)

— Говорим правильно!

— Говорим правильно! Мои ученики — это фихтехи. Старший курс, аспирантура, магистратура, желающие бакалавры. Огромные курсы. На мой курс в этом году записано — моё любимое число — 666 студентов. Норма для курса — курс по выбору, у нас много таких педагогов — курс открывается, и с него записалось 16 человек, не менее. То есть вы понимаете, какая на мне ответственность. Я сам уже не справляюсь ни с какой проверкой на экзамене, у меня есть шесть ассистентов, которые мне помогают. Для меня это огромная ценность — такое доверие людей, которые, заметим, это не тайна,   умнее меня. Эти фихтехи — они меня просто умнее. То есть не просто — слово «просто» тут лишнее. То есть у меня количество-то мозга, ума, может, такое, как у них, но качество другое. Вы спрашивали — как читать для таких детей лекции: с учётом того, что для каких-то детей это нужно читать семестр, потом из них выпытывать, а здесь понимают из нескольких фраз. Они понимают, они превращают в формулу твоё рассуждение, которое можно анализировать, разрабатывать. С ними постоянно находишься в диалоге. Это диалог умов, это не то что назидание, поучение. Это постоянное движение мысли, за что я благодарен им и той аудитории, ради которой я приехал в Омск, что становится понятно в процессе лекции.

Я обычный человек, то есть мои мысли не бог весть какие затейливые. Ну, я думаю о том, что, наверное, я скоро умру, и когда бы я ни умер, всё равно это будет скоро, о том, что я не знаю, почему я тут живу, о том, что меня, наверное, никто не любит, а те, кто любит, уже любит меня не теми чувствами, как мне нужно, или, конечно, теми чувствами, но уже не так. И в общем никто меня не любит. Если кто-то ошибочно это услышит: «Я, я тебя люблю», — нет, нет! Потому что «никто» — имеется в виду список из одного-двух, может быть, трёх людей. Да, никто не любит — это обычно так. То есть такая вот фигня! То есть я думаю о любви, смерти и фигне и никогда не знаю толком, о чём именно. Чтобы я думал во весь мозг о проблемах мировой культуры, о проблемах языка, истории языка, современного состояния, для этого нужен какой-то мыслительный модуль. Для этого нужны те люди, с которыми я буду полтора часа думать вместе с ними, не вытявкивать что-то, что я когда-то придумал и сам за собой запомнил и теперь на автопилоте всё это воспроизвожу, а думать все те же мысли. Они могут звучать так же, но ты вдруг понимаешь, что имелось в виду тобою же, когда ты заучил эти лекции, эти мысли из какой-то другой лекции, из какой-то книжки, сам так сложился язык… Но их присутствие для меня… каждая лекция — это праздник, потому что я нахожусь в мыслительной ауре этих людлей. И для меня ещё, конечно, счастье быть проводником. Я не есть мировая культура, я медиум мировой культуры. И я могу их провести в этот мир искусства (или искусств) и литературы. На ощупь, интуитивно: я же не знаю, какие книги им нужно читать. (Обращаясь в камеру): Я никогда никому не порекомендую, что именно вам нужно прочитать. Вы знаете, почему приходится так много читать? Потому что не знаешь, какую именно книгу тебе нужно прочитать. Если бы мне кто-то сказал достоверно (взгляд вверх)…

— ...вот она?

— ...я бы уже никакую не читал бы.

— А что вы ищете в каждой последующей книге?

— А кто же знает-то!

— Что заставляет вас искать? То есть это такой вечный вопрос?

— Конечно! А искусство и литература вообще не занимаются вопросами и проблемами, на которые можно ответить и которые можно разрешить. Искусство специально так устроено, что занимается только неразрешимыми проблемами. Разрешимыми занимается такая самонадеянная псевдонаука педагогика. А искусство — нет. Даже не ждите!

— Искусство вечно, а жизнь коротка.

— Ars longa, vita brevis — быстро шпрехаем мы на языке латинян.

— Какие должны быть основные книги в судьбе каждого человека?

— Я могу говорить про русского человека. Так проще. Ну, кого я ни читал, будь там Андре Моруа, который составлял список этих книг, но — французских. Читаешь Борхеса — в основном на испанском языке. А я русский человек, поэтому я отвечаю за русскую литературу. Я на этом языке говорю и счастлив этим обстоятельством. На русском языке надо читать Льва Толстого «Войну и мир».

— Всё-таки «Войну и мир»?

— Да, «Войну и мир». Это не длинная книжка, это не скучная книжка, не всегда умная книжка, потому что персонажи Льва Толстого умнее, чем сам Лев Толстой. И читаешь его — ты на него сердишься, можешь даже злиться, раздражаться, когда он начинает думать сам. Но когда начинает думать Пьер, или князь Андрей, или княжна Марья, или старый Болконский, или ты видишь сердце старого Болконского или графини Ростовой, опять-таки Пьера, Андрея, Наташи, когда ты отрываешь глаза от книги, как говорил отец нашей знаменитой поэтессы Фаины Гримберг, — «почему они не здесь?» Это люди, которые больше чем люди. Ты с этими людьми живёшь. Ты к ним меняешь отношение, ты постоянно сердишься и злишься на Льва Толстого, когда он в конце вспоминает, кто тут у нас русский аристократ и автор произведения: и всех переженил, как он решил в первом томе. А они все разошлись от него, они все разбрелись в разные стороны, и если б не вздорный характер Льва Толстого, наверняка у них была бы совершенно другая жизнь, чем в эпилоге этого романа. И это если говорить про истинный патриотизм, потому что патриотизм очень часто выступает как прикрытие пустоты души или каких-то ложных интересов. Истинный патриотизм — это Лев Толстой. Никогда я не ощущаю себя таким русским человеком, как когда читаю Толстого. А я читаю Толстого, как еврей Библию. Вот я его читаю… ну, можно сравнить, как евреи Библию читают: вот доходят до Симхат Торы, потом танцуют, пляшут, веселятся, что окончили, а на следующий день опять читают.

— А потом снова.

— Да. Вот так я читаю Льва Толстого — не полностью, до приезда Пети Ростова в ставку Долохова. Потому что дальше я знаю, что будет, дальше я знаю, что Петю убьют, что ранят князя Андрея, всё это я знаю, что дальше будет...

— То есть это такая ваша настольная книга?

— Да. Так что если оставить одну книгу от всей русской литературы, то это должен быть Лев Толстой. А из западных литератур лучшая книга — вот она как раз длинная, с длиннотами, несуразная, из этой книги главное — забрать одно — этого персонажа, героя. Это Дон Кихот Сервантеса.

— Интересно.

— Ничего, если не читали «Дон Кихота», но читали «Посмертные записки Пиквикского клуба» Диккенса, — значит, всё нормально. Значит, читали. Или если вы читали «Идиота» Достоевского, — значит, нормально. Значит, «Дон Кихота» вы читали. Персонаж уже живёт вне зависимости от Сервантеса. Вот две книги.

— Вы очень часто в своих интервью говорите, что современная литература умирает.

— Нет, давайте про это слово «умирает». Если мы сейчас откроем какую-нибудь страничку «Ютуба», мы увидим, сколько же всего умирает. Это слово «умирает» настолько истаскалось в названиях роликов! Умирает она, ну и что? И я умираю, вы умираете, всё кругом умирает.   Мы в таком мире живём.

— Что тогда с ней происходит?

— Она меняется, конечно же. У нас ситуация такая. Или мы скажем, что она закончилась, или мы будем называть литературой что-то другое, ну, скажем, литературный пересказ, литературное изложение, сделанное, например, ИИ. Не знаю, не знаю... это даже не предположение, просто набрасываю разные варианты.

— Не дай бог, ленту в соцсети.

— Подождите, и это всё поменяется. Сейчас те люди, которые в своих глазах видятся себе чем-то новым, устареют дня через два. Сейчас так стремительно меняется мир, что скоро, видимо, придётся отказаться даже от этой категории «устаревшее», «новое», потому что это будет слишком быстро. Это будет всё равно. Ускорение, с которым мы летим, перестанет нами учитываться. Знаете, почему на байках любят ездить эти самые байкеры? Потому что когда ты разгоняешься, весь мир вокруг тебя превращается в цветную трубу.

— В такую размазанную картинку.

— Да. И ты видишь только то, что перед тобой, только цель. Ты словно в аэродинамической трубе, ты стремительно летишь, у тебя полное ощущение полёта к какой-то цели — только то, что видишь впереди себя. Вот у нас, наверно, будет то же самое, только мы не будем видеть то, что впереди. Такая будет скорость. И всякие рассуждения о литературе, что она умерла, что раньше читали да были хороши, теперь не читают да стали плохи — ну нет, не в этом дело. Так скажем, это неинтересный критический подход, который очень похож на заурядное брюзжание одного поколения в отношении другого. Это неинтересно.

— То есть даже не будет потребности разбираться в этом — что там с литературой, что там вообще в принципе: мы в таком бешеном потоке. А на что опираться?

— Вопрос, конечно… Если б я знал на него ответ, то я бы тут время с вами не терял, я б пошёл на площадь и проповедовал там, на что нынче опираться в современном мире.

— Но на ваш взгляд?

— Но я бы не сказал опираться на литературу и на искусство. Они скорее утешают. То есть ты на них опираешься как на палочку. То есть этот не база, на которой ты стоишь, а ты на колеблющейся земле со своим потерявшим способность мозжечком опираешься на тросточку. Вот эта тросточка — это литература или искусство. Я преподаю в вузе, где изучают настоящие науки, то есть НЕ гуманитарные. В XVIII веке в Германии хорошее для них было слово zum Wissenschaften. В английском языке вроде что-то подобное тоже есть. То есть изящные науки — и науки настоящие. Я убеждён в том, что математика, физика, химия, биология — эти науки действительно гораздо серьёзнее. Гуманитарные науки — это радость, это веселье. Господи, сиди себе и учи греческие парадигмы! Что может быть приятнее!

— Слушай сказки.

— Конечно. Слушай сказки, сочиняй сказки, читай сказки, читай умных людей о сказках. Или читай глупых людей — что они там рассуждали. Это одно удовольствие — читаешь себе. Потому что литература, искусство — они, вообще говоря, для удовольствия, ни для чего больше. Для чего-то больше, конечно, чем для удовольствия, но прежде всего для удовольствия. Они помогают жить вот в каком смысле — кстати, это с удовольствием связано. Вот зачем ходить в музей? Чтобы быть культурным человеком. Вздор! Вы и без того все культурные люди. И музея у вас может не быть в городе. Вы же не Петербург. Вот мы же в Москве как-то живём. А-а, да, у нас Третьяковская галерея! А у вас нет. Это что, вы некультурный человек? Нет, не так. Литература более доступна, чем искусство. Потому что Льва Толстого прочитать ничего не стоит, а увидеть Рембрандта — это надо в Питер ехать или немножечко в Москву, где есть несколько картин из Питера.

— К нам иногда тоже завозят (иронично).

— Да.

— У нас есть замечательный музей.

— Да, потому что большой город с двумя музеями, о которых кое-как заботится государство. Конечно. А есть люди, которые… А театр? Вот в Омске есть театр, хороший театр, это я знаю. А у кого-то нет театра, некоторые вообще не представляют, что такое театр, некоторые считают, что главное в профессии актёра — это выучить большой текст, и этим восхищаются. Вообще не представляют, что это такое. Люди, которым в этом отношении просто не повезло. С литературой нам повезло всем. Русская литература у нас есть у всех. Проходя мимо помойки, вы можете подобрать прекрасную русскую литературу. Сейчас люди перестали стесняться выбрасывать книги...

— Но так или иначе мы живём в эпоху нечитающих людей, несмотря на всю доступность литературы. Литература и произведения у нас сейчас везде. Нажатие одной клавиши — и всё здесь!

— Это правда. Но надо помнить, что литература помогает. Об этом люди позабыли. В частности, из-за этих чёртовых родителей, которые всё говорят, что их дети ничего не читают, а самих этих родителей никто не видел с книжкой в руках, они зарабатывали деньги в это время. А потом удивляются, что у них дети не читают.

— Все мы родом из детства.

— Да. И зачем нужны эти босяцкие подгоны про литературу и искусство?! Если научился получать удовольствие от литературы, от искусства — это так дёшево. То есть бедному человеку только то и остаётся, понимаете, если все химические порошки, меняющие сознание, разрушающие печень, если всякие дорогие алкоголи дешёвые, которые совсем не дешёвые, учитывая, сколько платить за выбитое стекло... А литература и искусство — это вообще совершенно бесплатно, ну, вход в музей. Но ты приходишь в музей не затем, чтобы читать, как какая картина написана, кем написана и в какие годы, как звали художника, — вообще на это не смотрите. А ты ходишь в музей затем, чтобы эстетизировалось твоё зрение. После этого ты идёшь по улице и думаешь — ну надо же, дворик как у Питера де Хоха! И вдруг то, что прежде от тебя ускользало, искусство помогает тебе увидеть, то, что ты прежде не видел. А литература — услышать то, что прежде казалось тебе, что ты говоришь что-то оригинальное, и вдруг ты читаешь какого-нибудь насмешливого писателя, и выясняется, что ты повторяешь и думаешь — боже мой! Я же мог быть совсем другим! Шопенгауэром, Достоевским. Господи, откуда это? А-а, «Дядя Ваня»! И когда ты читаешь гениальную литературу, вдруг ты понимаешь, что тоже неплох, что и я так думал. Вернее сказать, и так я был готов подумать, а они сказали — и вдруг стало понятно, что я с ними согласен. Но ты, читая Достоевского, Чехова, Толстого, Гончарова, понимаешь, что…

— ...они уже выразили.

— ...они никуда не делись и ты никуда не делся, ты ощущаешь эту общность с лучшим, что есть во всём нашем народе, во всём нашем языке — вот в этих лучших представителях. А лучшие представители народа, кстати, меньше всего похожи на широкий народ. Возьмите только нашего чернокожего Пушкина и посмотрите на него. Вот. Ярчайший представитель русского народа.

— Почему вы не любите деньги?

— Да мне просто повезло. Мне с этим повезло. Мне они просто не нравятся да и всё. И это очень хорошо. Мне это очень понравилось. Со временем научаешься благодарить мироздание не за то, что тебе дано, потому что со всем этим надо будет расстаться, — молодость, красота, — всё взаймы под злые проценты, а то, что тебе было не дано. Вот мне, например, повезло с тем, что мне не дано качество зависть. Я встречал людей — не сразу я догадывался, почему у них так перекашивается лицо в самый неподходящий момент. И мне помогали или я сам, я не конкретную ситуацию разбираю, — что вдруг оказывается, человек мучим завистью, а я не понимаю, о чём идёт речь.

— А потом научились считывать это?

— Не особенно я научился. Но просто я знаю из опыта, всё-таки уже не маленький мальчик.   А с деньгами что мне помогло в жизни? Когда мне было года 24, наверное, мой друг Серёжа Тихомиров (старше меня годами, прекрасный филолог-русист и прекрасный поэт, он же Скорняков) — он равнодушен к славе, так же как я к деньгам, — так вот, он сказал как-то в разговоре — «ну ты же скупенький». Я сначала возмутился — то есть как я скупенький? И вдруг понял, что действительно я как-то пересчитываю маленькие денежки. Потом — боже мой! — и это я?! Я, о котором в копеечных гороскопах про зодиакальных Львов пишут про его расточительность и щедрость! И с той поры у меня пошёл процесс гиперкомпенсации. Я в такой панике от этого… Если я чувствую, что во мне пробуждается жадность, я от ужаса начинаю всех осыпать деньгами, если они есть. Как только у меня появяются деньги, они сразу начинают жечь мне ляжку и я думаю, на что их первым делом потратить? Правильно, на учеников! Надо кормить, смешить и любить своих учеников — вот на это в основном у меня деньги и уходят.

— То есть вы прямо с горячими пирожками?

— С одеждой, мои дорогие! (так, только между нами!) Смотрите, видали пиджак, видали рубашку? (показывает вещи на себе)

— Очень красивые, да.

— Красивые. 500 рублей, блошиный рынок Уделка, павильон № 10, Санкт-Петербург (Ведущая смеётся.) То есть я приезжаю туда, я покупаю там пиджаки, рубашки. Мои физтехи — самые близкие ко мне, не все семьсот человек — у меня одеты в прекрасные пиджаки, в прекрасные рубашки, я знаю, где распродажи обуви, я знаю, у кого какой размер ноги. Каждый мой выезд с лекцией или просто к моим друзьям — у меня стало много друзей в Петербурге опять-таки благодаря лекциям, это всё мои бывшие слушатели — это обязательный поход: я выезжаю на Уделку одевать студентов. Потому что кто-то должен заботиться о молодёжи. По сути дела, я веду себя совершенно так же, как человек, который покупает себе «Бентли», страшных продажных женщин с крашеными пергидрольными волосами, бриллианты и ещё что-то такое. То есть я трачу деньги на удовольствия, я ничем не отличаюсь от состоятельных кротов и толстых котов, просто моё удовольствие состоит в том, чтобы заботиться о голодранцах, о моих необыкновенно талантливых учениках.

— Слушайте, это такое удовольствие! Это практически благотворительность.

— Это не благотворительность знаете почему? Благотворительностью должны заниматься богатые люди, это не удел бедных людей. А я живу только своим трудом, а деньги я прекрасно вкладываю в мои акции и облигации — в моих любимых учеников.

— Круто!

— Это необыкновенно! Вы знаете, я в такой радости от себя, я понимаю, что мне повезло с собой не меньше, чем мирозданию. Что мои ученики рады, а я-то как рад, что не жадный, не злобный, не завистливый. Что я забочусь о них, и это главное моё назначение в жизни.

— Можно я спрошу, тяжело ли вам жить с такой позицией в современном обществе, вообще в этом мире, в равнодушном и таком циничном?

— Марина, правильный вопрос, но мы поставим его иначе. Чаще всего, когда люди жалуются на этот мир, они жалуются не на мир — они жалуются на своё положение в этом мире. То есть если бы у них всё было хорошо, то в общем-то землетрясение в одной стране, моровое поветрие в другой стране, нищета в третьей стране, да и вообще где эти страны… оно бы всё было как-то вроде ничего, если бы — все у нас бобры и муравьи! — сделать себе какую-то плотину, насыпать холм, наклеить обои какого-то ситчика или поставить золотые канделябры… что-нибудь такое. Это же такая ерунда! Во-первых, деньги надо уметь тратить. Всё правильно — деньги надо тратить на удовольствия. Просто мне повезло. Это первое.

— У вас правильное удовольствие.

— Отличное! То есть удовольствие и мне, и окружающим.

— Опять же, нет никакой зависти.

— Вообще никакой! Вообще никто не завидует моему безумному богатству. (Оба смеются.) А я стал хорошо зарабатывать своим трудом. Всё ждал, что я найду клад, всё время в Новый год загадывал, когда же я найду клад, к 12-му удару обычно успевал сформулировать, какой именно клад, — до сих пор не нашёл. Ну ничего, ещё подождём. Вероятность находки возрастает год от года. А так понимаю, куда деньги-то девать. Это очень хорошо. Второе. Отношение с деньгами может быть такое. Первое — нахапать их вдоволь и более того, и это никогда не получается, потому что ты всё равно всех не заработаешь, как говорит русский народ, и сколько бы ты их ни нахапал, всё маловато. Зачем — уже непонятно. Это так хорошо описано в литературе, и прочитал я этой литературы о человеческой жадности так много — Бальзак один сколько денег заработал, когда писал про человеческую жадность и деньги в своей «Человеческой комедии».

— За каждую строчку платили!

— Да-да. Ещё столько! И жил так на широкую ногу, что вдова Эвелина Ганская ещё 12 лет после его смерти выплачивала его долги. Знаю я про эти деньги! Читал я про эти деньги в мировой литературе.

А второе — это равнодушие к этим деньгам. Без них ведь тоже можно. Они нужны, чтобы был достаток. Это правда. Бедность — это очень плохо. Как и богатство. Мысль не моя. Мысль древняя, ещё античная, а может, и куда древнее, чем Греция и Рим. Где бедность, там и порок, где богатство — там и порок. И, конечно, достаток нужен. Но привязываться к этому — это не нужно, это сильно отвлекает. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на деньги. И в этой жизни слишком много людей, которым они нужны больше, чем тебе. Так что я был бы очень-очень хорошим благотворителем, но бодливой корове бог рог не даёт. Мою мечту все знают. Моя мечта — быть тайным миллионером, жить в восьмом общежитии на физтехе: оно самое дрянное, оно снаружи облицовано, а внутри там крысы, пауки, ад какой-то, где живёт цвет нашей интеллигенции.

— Так бывает, да.

— И в этом аду я бы жил каким-нибудь кастеляном, капелланом, как это называется, завхозом, то есть я сидел бы, пил портвейн из чайника, смотрел бы телевизор «Юность» и ходил бы и придирался ко всем — что там у них происходит, — пока мне не нальют. Будучи всеобщим любимцем, я бы выяснял, кому нужны деньги и подо что, и тайно они бы эти деньги получали. Не знали бы, что я их даритель, чтобы отношение ко мне не поменялось, чтобы я оставался таким же завхозом и точно знал, на что пойдут эти деньги. Эти деньги точно бы шли на науку и, конечно же, на их одежду и на еду. Потому что у них у всех гастрит, они все большей частью дурно одеты. Мало того, они ещё так воспитаны, что хорошо одеваться — это плохо для науки: если ты слишком следишь за собой, значит, ты не учёный.

— Значит, ты не думаешь о науке.

— Да. Ты не думаешь о науке. Они правда так считают. Не о «я в науке», а о том, что такое наука. Они в этом смысле крайне наивны и совершенно ничего не понимают в этой жизни, которая является миром чистогана и наживы. Почему-то когда все говорят про деньги, им кажется, что они всем всё объяснили. Вот мне не объяснили. Один известный журналист демократического толка (был я как-то давно на записи) отмахнулся от меня с каким-то экспертом — не помню, что там было, но он сказал: «Да полноте, деньги ВСЕ любят». — «Позвольте, это вы подождите!» Я никаких отношений с ним выяснять не стал, не та была ситуация. Но нет, не ВСЕ. Я могу сказать, что нет, не все! И мне проще жить в моём экстравагантном доме, похожем на бомжатник, пещеру людоеда и прочее. У меня дом, в котором всё сделано или моими руками, или с помойки. Он очень интересный и производит впечатление дворца, когда его на плёнке показывают. Там интересно всё, что попадает туда. В окружении пяти котов уличного толка, в окружении подобранной собаки бульдожьего толка с лицом как у вдовствующей герцогини, с мамой-инвалидом 92 лет и с кучей студентов — у меня не закрывается дверь, там всё время проходная!

— Да вы просто святой!

— Да, такое ощущение, что я решил обтяпать непыльную карьеру святого. Это правда. Но мне кажется гораздо интереснее, чем делать ремонт, например, свозить моих студентов в археологическую экспедицию. Вот я моих фихтехов вывожу туда, потому что это деятельный досуг; они не умеют отдыхать, они не знают, как расслабляться. Они умеют только учиться гуманитарным предметам — это форма отдыха. Мои лекции — это форма наслаждения, это форма отдыха. По субботам. В этом семестре утром. У меня ранняя лекция, и на неё приходят мои студенты в огромном количестве. Я от этого воспаряю и вам всем хвастаюсь! Мне интересно. Весь смысл моей жизни — чтобы они отдыхали, чтобы они ели, чтобы они одевались, чтобы они говорили при мне умные-преумные речи, чтобы у них начинали розоветь щёки и блестеть глаза от того, что они хорошо покушали. Все думают, что все студенты не дураки выпить или ещё похуже, а эти очень расцветают, когда они поели. У них у всех маланхолия, гастриты, отсутствие социальных перспектив, страшная загруженность, одиночество, застенчивость, гордость и так далее. И всё это с ними. И ради этих студентов я живу, и мне очень с ними повезло, потому что у меня есть цель в жизни. Мне есть чем заниматься в этой жизни. В большинстве своём люди сетуют на это и ратуют за то, чтоб это было, и что-то ищут, занимаются какими-то духовными практиками. Я пришёл к своему выводу — мне есть что делать сейчас, в текущей ситуации, которая всё сложнее и сложнее. Мне есть что делать.

— Мне кажется, это и есть настоящее счастье.

— Да! По той причине, что счастье, как его понимают люди, — на самом деле это составляющая часть несчастья. Ибо если ты несчастен, это не значит, что это когда-то закончится, но уж если счастлив, то это точно закончится. А здесь я понимаю, что не во мне дело. Мне есть что делать, и важно, что я занят не собой, не скучливым и печальным ожиданием моей неминуемой кончины. Мне есть что делать! Я забочусь о людях, которые останутся после меня. И для меня они теоретически вечны. Я уйду, а они останутся. Таким образом, они бессмертны для меня, в моём мире. Мне главное, чтоб они жили.

— Очень интересная беседа с вами, Арсений Станиславович. Я благодарю за то, что вы приехали в Омск и пришли в нашу студию. Я бы хотела пожелать, чтобы ваша мечта быть кастеляншей, той, общаговской, сбылась! (герой хохочет) Мне кажется, вы на своём месте. Вы изумительный человек. Я надеюсь, что все физтехи любят вас и обожают. Вот пусть оно так и будет! Всё на своих местах. Приезжайте к нам почаще!

— С радостью!

— Я думаю, что у вас здесь будут новые слушатели, новые ваши фанаты. Спасибо большое. Мы вас ждём!

— Благодарю вас, Марина! (В камеру): Благодарю вас! Спасибо! Счастливо! Приеду!

Видеоверсию подкаста смотреть и слушать здесь: https://tramplin.media/news/18/9031