Тургеневская женщина, напутствованная Чеховым. Глава из новой книги «Имена, забытые Омском» второй том Юрия Перминова   

Издательство Группы компаний «Трамплин» (АНО «Центр поддержки социально-предпринимательских инициатив») выпустило второй том литературно-исторических очерков «Имена, забытые Омском». Автор Юрий Перминов продолжает исследовательскую работу, начатую в первом томе, отыскивая неизвестных широкой аудитории литераторов, чья жизнь была связана с Омском, и показывая всё многообразие культурной жизни нашего города в последние 100 лет. Отметим, что дизайнерское оформление второго тома выполнила Елена Метченко. Подробно о новой книге Юрий Перминов рассказывает в своём эссе.

26 февраля в 16.00 в Пушкинской библиотеке состоится презентация издания, после чего она начнёт свой путь к широкому читателю, а также историкам, литературоведам, филологам, краеведам. Книга ещё не поступила в продажу, но наши читатели могут уже сейчас начать знакомиться с изданием – эксклюзивно публикуем одну из глав второго тома, посвящённую непростой судьбе Екатерины Курч, писавшей под псевдонимом Эк, тургеневской женщине, получившей своё напутствие от Чехова. Читайте главу из книги (в сокращении) – на нашем сайте.

______________________________________________________________________________________________

Самые известные высказывания о тургеневских женщинах принадлежат двум безусловным классикам отечественной литературы: «Может быть, таких, как он писал, и не было, но когда он (Тургенев. – Ю.П.) написал их, они появились. Это – верно; я сам наблюдал потом тургеневских женщин в жизни» (Л.Н. Толстой); «…все женщины и девицы Тургенева невыносимы своей деланностью и, простите, фальшью. <…> это не русские девицы, а какие-то Пифии, вещающие, изобилующие претензиями не по чину» (А.П. Чехов). А можно ещё вспомнить строки из стихотворения «Девушке» Николая Гумилёва: «…Героиня романов Тургенева, / Вы надменны, нежны и чисты, / В вас так много безбурно-осеннего / От аллеи, где кружат листы. / Никогда ничему не поверите, / Прежде чем не сочтёте, не смерите, / Никогда, никуда не пойдёте, / Коль на карте путей не найдёте…»

Нет, читатели мои дорогие, Тургенев не имеет к Омску «биографического» отношения и, конечно, при любом раскладе, не попал бы в список «забытых» писателей. Во всяком случае, есть у нас даже улица Тургенева, не говоря уже об одноимённом переулке. Впрочем, такие, что сразу и не понять, в связи с чем оказана им столь великая честь (хотя люди там живут, как везде в Омске, хорошие). Стало быть, речь пойдёт о женщине, причём о прозаике, не поэтессе – заголовок очередного очерка не предполагает иных вариантов. Тургенев же (в литературном смысле) упомянут здесь потому, что Екатерина Михайловна Курч (урождённая Курбановская, псевдонимы – Эк, Екатерина Эк), открыв для себя творчество Ивана Сергеевича в 13-14-летнем возрасте, полюбила писателя так, как любят «солнце, цветы и детей <…> всем существом, без размышлений. <…> Его герои могут когда-нибудь оказаться несовременны, но их переживания всегда будут интересны и благородны, т.-е. пока будут существовать идеалы и стремление к ним. Взгляды, условия жизни изменяются, человеческое сердце останется неизменным, а кто же лучше Тургенева понял душу человека, особенно русской девушки? Тургеневские девушки всё дальше и дальше уходят в прошлое, но ореол над их головками останется вечно, как вечно стремление куда-то ввысь, как бы ни изменилась в практическом смысле жизнь». (Екатерина Эк. Чем и насколько я обязана Тургеневу? // Тургенев и его время: первый сборник . М.: Гос. изд-во; Пг.: Гос. изд-во, 1923)

…Родилась наша героиня 18 (30) ноября 1861 г. в Санкт-Петербурге, в семье правителя канцелярии департамента полиции, коллежского асессора Михаила Николаевича Курбановского (1831–1885), женатого на дочери статского советника Варваре Васильевне Меркушевой (по женской линии принадлежала старинному дворянскому роду Чарыковых, по легенде происходившему от ордынского князя Чарыка). «Отец – очень умный и добрый человек… занятый службой; мать – светская женщина, главным образом дорожила своим покоем и тем, чтобы всё и вся в доме было “прилично”», – напишет спустя несколько десятилетий Екатерина Михайловна в повести «Адя Сумцова», которая хотя и заканчивается трагически для главной героини (застрелилась, вернувшись из театра, где давали пьесу Ибсена «Привидения»), но во многом автобиографична. Вот ещё одно признание – из упомянутого эссе, посвящённого любимому писателю: «Моя привязанность к отцу естественно делала его тем, ради кого я готова была на жертву и под влиянием Тургенева мечтала я, девочка 13–14 лет, о каком-то подвиге, который доказал бы отцу мою любовь и спас бы его от чего-то».

Михаил Николаевич был вторым – по старшинству – из шести сыновей протоиерея Покровского собора Царевосанчурска Вятской губернии (ныне – Санчурск Кировской области), утверждённого в дворянстве в 1840 г. В 1860 г. журнал «Современник» (идейный центр и трибуна революционно-демократического направления русской общественной мысли), руководимый тремя Николаями – Некрасовым, Чернышевским и Добролюбовым, опубликовал трактат Курбановского «Нищенство и благотворительность», свидетельствующий, в том числе, о недурственных литературных способностях чиновника Министерства внутренних дел Российской империи. В сочинении Михаила Николаевича утверждалось, что «Всякий, кто может двигаться, у кого достаёт силы, чтобы обойти, одному, или с помощию других, своих благотворителей, может и трудиться – это истина, которая, надеемся, не требует доказательств. Но могут сказать, что одной личной возможности трудиться ещё недостаточно, чтобы иметь кусок хлеба; для этого надо иметь работу. Вполне соглашаясь с таким замечанием, позволяем себе спросить: не лучше ли было бы те средства, которые употребляются на помощь, не вызывающую труда, употребить на то, чтобы доставить возможность трудиться, и дать справедливое за труд вознаграждение?» Вопрос резонный, в нём же и ответ, нашедший благодарный отклик в сердце революционного демократа Чернышевского и тоже ведь сына протоиерея, рекомендовавшего Некрасову размышления начальника полицейской канцелярии к публикации в «Современнике» (1860. № IX). Ну и, конечно, трудно было бы и сегодня не согласиться (с оговорками личного свойства) со следующим пассажем коллежского асессора, в дальнейшем неплохо поднявшегося по служебной лестнице: «Случается, устанет нищий, таскаясь по домам за милостыней, промочит его мелкий осенний дождь, онемеют от холода его усталые члены, домашняя лачужка тоже не обещает тепла, – и заходит он в известное заведение выпить рюмку вина, немножко согреться. Вино имеет своё действие; по телу разливается приятная теплота, голова начинает немного кружиться – вот где-нибудь в уголке устраивает себе нищий свой комфорт <…>. Заманчивость такого положения приведёт нищего в это заведение и в другой раз, уже не затем, чтобы согреться и расправить усталые члены, а только затем, чтобы выпить; а там последовательно является и пьянство, и разврат». Вывод: праздность ведёт к нравственной погибели и мало-помалу приобретаемой неспособности к труду. Ну да, на трезвую голову, когда приятная теплота не разливается по телу, спорить с этим утверждением затруднительно… Автор «Имён…» и не спорит, а в том же 1860 г. трактат «Нищенство и благотворительность» вышел отдельной брошюрой, пользуясь немалым спросом.

Понятно, в наши дни «таскающиеся» граждане в питейные заведения заходят крайне редко (вырос уровень комфорта даже в самых неприглядных, соответственно – цены), что сути изложенного всё-таки не меняет (мало ли где можно «остаканиться»). Тут ведь что ещё интересно: спустя несколько лет Михаил Николаевич будет иметь некоторое отношение к судьбе автора романа «Что делать?», осуждённого на каторжные работы. Но не станем взъерошивать фабулу – мы к ней и так не всегда снисходительны.

В июле 1861 г. Кубрановский занял должность одного из одиннадцати делопроизводителей Земского отдела МВД, спустя несколько месяцев преобразованного в особое учреждение министерства – на правах департамента. Занимался «передвижением» различных циркуляров, связанных с общественным управлением и хозяйственным устройством сельских жителей. Иными словами, столичная карьера оставляла желать лучшего, но спустя два года последовала неожиданная бенефиция: малоприметный санкт-петербургский чиновник был назначен председателем губернского правления и тобольским вице-губернатором. Здесь-то, в «первой сибирской столице», Михаилу Николаевичу по долгу службы и пришлось проявить «административную заботу» об идейном вдохновителе подпольной организации «Земля и воля», некогда поддержавшем исследование Кубрановского о нищете и благотворительности.

Чернышевский пробыл в Тобольске недолго – с 6 по 13 июня 1864 г. Из донесения председателя Тобольского губернского правления на имя генерал-губернатора Западной Сибири Александра Хрущёва (1806–1875): «Имею честь донести до сведения Вашего Превосходительства, что государственный преступник Чернышевский 13 числа сего года отправлен в Иркутск на почтовых, в сопровождении двух жандармов… <…> Основанием к такому способу препровождения Чернышевского в дальнейший путь были следующие обстоятельства: 1) особенная важность преступления, за которое он ссылается, 2) известное значение Чернышевского в литературе, которое доставило ему много поклонников, преимущественно из людей молодых, способных к увлечениям всякого рода, что делало его отправление в дальнейший путь не с достаточной скоростью и с продолжительными остановками, или в сопровождении не довольно благонадёжного конвоя, 3) чрезвычайно большой состав арестантских партий, отправляемых из Тобольска…» (ГАНО. Ф. Д-143. Оп. 1. Д. 1. Л. 5). На донесении стоял гриф «Секретно». Неисповедимы пути Господни… Между прочим, не миновал Николай Гаврилович и территорию нынешней Омской области, в том числе Тюкалинск, где предпочитают широко отмечать дни рождения только Чехова, даже не заметившего этот город из своего тарантаса в поздний весенний вечер 1890 г.

В 1872 г. Курбановский был переведён в Омск – на должность председателя областного правления, вице-губернатора Акмолинской области, сменив на этом посту будущего тобольского губернатора Георгия (Юрия) Пелино. Нам же пора вернуться к рассказу о судьбе дочери Михаила Николаевича, в то время увлечённой поэзией Николая Некрасова: «…этот поэт протеста был особенно близок моей душе, – призналась на шестом десятке лет Екатерина Михайловна. – Ребёнком я выучила наизусть множество его стихов, которых не могла даже понять вполне, но которые чаровали меня своею силой. Чем я делалась старше, тем больше понимала я и любила Некрасова. Мне казалось – он знает какое-то “слово”, мне хотелось пойти к нему за разрешением моих юношеских неясных стремлений и недоумений, мне казалось, он может научить меня, как жить и что делать. Непременно – что делать».

А папенька-то, под большим секретом отправивший в сопровождении двух надёжных жандармов в Иркутск писателя, ведавшего (по-своему), «что делать», с Николаем Алексеевичем встречался, и сочинения Некрасова, в том числе эпическая крестьянская поэма-симфония «Кому на Руси жить хорошо», в доме (тобольском, омском ли) присутствовали. Бывало, насладившись грозой на балконе своего дома и любуясь Иртышом, Михаил Николаевич цитировал: «Кто живёт без печали и гнева, / Тот не любит отчизны своей…», а дочь поначалу не понимала этих слов, думая, что «не права эта самая отчизна», если таким людям, как Некрасов, приходится, любя её, печалиться и гневаться. Правда, своего отца гневным Екатерина никогда не видела…

Не лишним будет вспомнить, что Курбановский, когда развернулись дебаты о местоположении первого сибирского университета, был включён генерал-губернатором Западной Сибири Николаем Казнаковым в состав комиссии, учреждённой по Высочайшему повелению для изучения этого вопроса. Причём с конкретной целью: поспособствовать тому, чтобы именно Омск стал первым университетским городом в Сибири. «Громкое большинство» было против, к примеру, газета «Наш век», издававшаяся в Санкт-Петербурге и рассчитанная на читателя из «деловых кругов», можно сказать, неистовствовала: «…это не город, а большая казачья станица, битком набитая солдатами, казаками и чиновниками. <…> В Омске не только нет торговли, в нём, строго говоря, нет и обывателей, а есть временно проживающие служилые люди да пенсионеры, стекающиеся сюда со всей Сибири ради дешевизны. В омском обществе с его господами “ташкентцами” (в щедринском смысле), с его грубейшими казачьими нравами нет никакой почвы для университета. <…> Да и можно ли признать университет, находящийся в этом городе, сибирским? Не будет ли это скорее степной, среднеазиатский университет или, как говорят злые языки, киргизский?» Подобные статьи появились в столичных газетах «Голос», «Новое время», «Петербургские ведомости» и других, некоторые из них были перепечатаны иркутской «Сибирью», издаваемой Всеволодом Вагиным, коему в первом томе наших «Имён…» отведена отдельная глава.

Видя, что дело приняло неблагоприятный для Омска оборот, Казнаков усиленно занялся поиском лиц, могущих достаточно энергично и обосновано поддержать наш город в борьбе за утверждение в нём университета. Георгий Ефремович Катанаев, в то время – офицер особых поручений при генерал-губернаторе Западной Сибири, вспоминал спустя четверть века: «Одно время выбор даже останавливался на мне, о чём мне было уже объявлено, но, узнав, какие в комиссии будут заседать превосходительные “тузы”, он устыдился назначить им в сотоварищи “казацкого сотника”. Назначен был Мих[аил] Курбановский, человек хотя и совершенно беспринципный, но готовый и могущий исполнить “всякого рода поручения”. Ему дана была подробная инструкция…» Михаил Николаевич рьяно отстаивал представление генерал-губернатора, но силы были неравными (против Омска выступил, к примеру, товарищ (заместитель по-нынешнему) министра, член Правительствующего сената князь Александр Ширинский-Шихматов (1822–1884), и вердикт комиссии, если в нескольких словах, был следующим: «Пусть же честь вмещать светоч высшего образования будет предоставлена Томску… <…> Из Томска этот светоч будет ярко светить и на Дальний Восток, водружать же его в Омск, значило бы предуготовить ему слабое мерцание на окраине степей мусульман-кочевников». Обидно, да? Возможно, Курбановский уже представлял себе, как его дочь переступает порог Омского университета, хотя, конечно, он всего лишь добросовестно, в меру отпущенных ему способностей (Казнаков счёл их, вероятно, немалыми) выполнял поручение вышестоящего начальства. Кстати, Катанаев никаких примеров «совершенной беспринципности» тогдашнего акмолинского вице-губернатора (в классном чине действительного статского советника) не приводит. Возможно, эта характеристика была вызвана досадой: уж он-то, куда более близкий Омску человек, мог с большей убедительностью противостоять «превосходительным тузам»... Не случайно Георгий Ефимович попытался преподнести генерал-губернатору подготовленное для печати возражение против «такого явно пристрастного во многих случаях приговора комиссии». «Ладно уж, насильно мил не будешь…» – огорченно резюмировал Казнаков и представил акмолинского вице-губернатора к ордену Святого Станислава.

У дочери, понятно, было иное, нежели у Катанаева, «мнение» о Михаиле Николаевиче, и кому как, но автору «Имён…» оно больше нравится: «Удивительной способностью обладал мой отец – он всегда был искренен и прост, он никогда никого не стеснял и умел говорить с каждым <…>, с ним, несмотря на его положение, просто и без всякого трепета перед начальством говорил так называемый “серый люд”. Я помню его на экзаменах в сельских школах! Сколько остроумия в его вопросах, как просто чувствовали себя учащие и учащиеся после двух, трёх сказанных им слов. Он был разносторонне образован и умел быть удивительно простым».

…Собственно, та «университетская» история имеет отношение к нашей героине только в связи с тем, что к ней был причастен её горячо любимый отец: «…мои родители любили меня и заботились о моём воспитании, – обвещает предполагаемых читателей в новелле “Иртыш и мои воспоминания” Екатерина Михайловна, – но я скоро если не поняла, то почувствовала, что в отношениях ко мне отца и матери есть разница, казалось, они разно смотрят на то, что можно, а чего нельзя. Чем старше я становилась, тем больше отходила от матери и привязывалась к отцу. Я всё рвалась куда-то, мне всё казалось, что мать держит меня на привязи и я, ещё не умея формулировать своих стремлений и желаний, искала предлогов выразить свои права на свободу» (Эк Е. На досуге. Рассказы. Т. 1. М.: Тип. И.Я. Полякова, 1907).

Но «свобода» учащейся Омской женской гимназии ограничивалась воскресными прогулками всем семейством за город, ближе к полюбившемуся ещё в Тобольске Иртышу, и по-другому, наверное, быть не могло. Хотя нет, почти полной, в определённом смысле, свободой Екатерина обладала – когда не без влияния Тургенева в 12–13-летнем возрасте начала сочинять «повести» в крошечных тетрадках, которые никому не показывались, – «На что способна любовь матери», «Цель жизни» и другие, но, помимо желания юной беллетристки, герои получались «покорными обстоятельствам жизни». «Писателем в душе я была с тех нор, как начала читать и мечтать, т.-е. создавать свои собственные произведения, образы и положения, – поведала спустя десятилетия Екатерина Курч (Эк). – Писать я начала очень рано, но берегла это, как что-то слишком интимное и никому, даже отцу и тётушке, не давала читать. Пробовала увлекать двух своих приятельниц на этот путь, но одна начала и бросила писать, а другая предпочитала слушать меня, когда я импровизировала свои рассказы».

Тётушка – одна из сестёр отца, Мария Николаевна, рано вышедшая замуж, но вскоре овдовевшая, жила в семье брата и ненавязчиво опекала племянницу, навсегда запомнившую слова близкой родственницы, быть может, – ближе матери: «Волосы у тебя такие густые, длинные… не надо только, чтобы ум был короткий, ты ухитрись – и волос долгий сохранить, и ум сильный, свой собственный, свободный ум!» В доме Курбановского жила и его мать – Глафира Егоровна, всегда ласковая с внучкой, «почти во всём походившей на отца»… Скорее всего, дом этот находился неподалёку от здания Главного управления Западной Сибири и Акмолинского областного управления (в настоящее время здесь располагается Управление Росгвардии по Омской области), ближе к современной набережной Тухачевского. Будучи уже довольно известной писательницей, Екатерина Михайловна признается в непреходящей любви к «могучей сибирской реке» и опишет место обитания своей семьи после переезда из Тобольска в Омск: «И вот я снова вижу Иртыш. Мы опять живём почти на самом его берегу. Опять у нас отдельный двухэтажный дом, низ которого занимает бабушка с тётей и наши кухни и людские, а верх – громадный верх с балконом – занимаем мы. С балкона вид на Иртыш и на тот степной берег. Какая ширь расстилалась передо мною с этого балкона!..»

В Омской женской гимназии Екатерина Курбановская была одной из первых учениц, преуспевала и в «необязательных предметах» – иностранных языках, «особо оплачиваемых»; в 1878 г. окончила седьмой класс, а затем и восьмой, дополнительный – для девиц, желавших приобрести звание домашних учительниц. Трудно сказать, намеревалась ли Екатерина обучать языкам детей в домах состоятельных господ, но высокое положение отца едва ли подразумевало такое развитие событий. А способности, безусловно, были: именно Курбановскую назначали в младшие классы на подмену заболевшей или не пришедшей учительницы.

Намерению Екатерины продолжить образование на Бестужевских курсах, открытых годом ранее в Санкт-Петербурге, воспрепятствовала мать, посчитавшая, что дочь собралась в столицу не за новыми знаниями, а по «сердечной» причине: незадолго до окончания дополнительного класса поклонница творчества Тургенева влюбилась на одном из костюмированных вечеров в студента столичного университета, приехавшего в Омск навестить родителей. Екатерина «была как в чаду», поверив, что молодой человек видит только её, но его мысли большей частью находились в других «измерениях». Однако, пусть и не столько страстно, как того хотелось выпускнице гимназии, а всё же ответил студент взаимностью – во время поездки на пароме через Иртыш, в деревню, где молодые люди пили молоко и ходили собирать невероятно ароматную клубнику.

Правда, вскоре избранник девичьего сердца уехал, «…веря в своё дело, ему было легче – у него впереди было что-то, что имело для него значение… у меня, казалось мне, – с его отъездом пропало всё, я даже на минуту забыла об отце и, наклонившись через перила балкона, рассчитывала, достаточно ли он высок, чтобы, бросившись с него, разбиться насмерть? Нет! Мой балкон был низок, а о близости глубоких вод Иртыша в эту минуту я почему-то не подумала. Эти воды только что ласкали борта парохода, увозившего моё счастье… Короткое, грустное, но несомненно счастье!»

Тётушка, полагавшая, что племянница должна учиться далее, пыталась повлиять на Варвару Васильевну, но – тщетно: виданное ли дело, возмутилась мать Екатерины, чтобы девушку «нашего общества отпустили одну жить в коммуне какой-то», ходить со студентами по улицам! Дескать, её дочь достаточно образованна, а на курсах этих ещё неизвестно чему научат. Михаил Николаевич предлагал нанять компаньонку, сам хотел взять отпуск и пожить с Екатериной первое время, но Варвара Васильевна даже слышать не хотела об этом. Истинная же причина сопротивления была в другом – мать видела другую партию для дочери…

Студент вернулся в Омск спустя несколько месяцев, но уже арестантом, и для того только, чтобы проследовать дальше, где нет ни Иртыша с его вольными водами, ни надежд на возврат того утра на пароме, когда хотелось плыть бесконечно, сидя рука об руку, чувствовать только счастье от близости друг друга. Свободу у молодого человека отняли, Екатерина, как ей думалось, не смогла «вырваться из своей неволи», и выход был один – замужество, но пришлось подождать некоторое время, пока не явился человек, позвавший её за собою, – подполковник (с 1877 г.) из штаба округа, а затем командир 1-го Западно-Сибирского Его Императорского Высочества Великого князя Владимира Александровича линейного батальона Стефан (Степан) Иосифович Курч. Однако, бывая в доме Курбановских, боевой офицер поначалу никоим образом не давал понять, чтó является истинной целью его частых визитов… «Высокий, худой мужчина… Редкие светлые волосы высоко открывали его лоб, более тёмные усы и борода плохо прикрывали тонкие, бледные губы, голубые глаза казались очень строгими, и вся фигура, сухая и прямая, вытянувшаяся на садовом стуле, смотрела строго и торжественно», – таков портрет Виктора Платоновича Сухова в повести «Адя Сумцова» – прототипа Стефана Иосифовича Курча.

В ожидании замужества Екатерина брала уроки пения, подолгу играла на рояле, вела дневник, сочиняла рассказы, стремясь хотя бы на бумаге вылить волновавшие её чувства. Тётушка, полагая, что такое времяпрепровождение не может не навредить душевному состоянию племянницы, предложила с большей пользой для себя занять свободное время, дескать, у одной вдовы есть три дочери, старшая – в прогимназии, две младших не учатся – нет средств ни учительницу взять, ни в школу отдать. Не прошло недели, как к 9 часам утра в комнату Кати начали приходить две девочки. Их проводили чёрным ходом, и, пока вице-губернаторша спала и кушала утренний кофе, наша героиня с увлечением занималась с детьми. Временно в доме настали мир и тишина, но вскоре мать начала убеждать сестру мужа повлиять на «совсем глупую девчонку»: «Я всегда ценила её прилежание, но никогда не думала, чтобы она склонна сделаться синим чулком». – «Полно, Варя, – не могла не вступиться за любимицу Мария Николаевна, – Катя не синий чулок... она, может быть, с запросами более серьёзными, чем у большинства её сверстниц».

Венчание Екатерины и Стефана Иосифовича состоялось в мае 1880 г. – в Омском Воскресенском военном соборе. Пока ещё подполковник, не так что бы намного старше своей супруги, явно гордился ею, хотя сам, тридцати лет от роду, серьёзный, в пышных усах, рано полысевший выглядел на все сорок, а то и больше. «Я не любила его, – сожалела Екатерина Курч (Эк), – но мне казалось – моё разбитое сердце и не способно больше к любви – той юной единственной любви?.. Я уважала этого человека, верила ему, он говорил, что любит меня, мне казалось, он выведет меня на большую жизненную дорогу, не связав мне всякими условностями рук и ног, я верила, что он даст мне ту свободу, к которой рвалась моя душа, поддержит меня… и я пошла за ним».

Из свадебного путешествия, побывав в двух столицах, Екатерина вернулась разочарованная свободой – так много в ней было «ограничений приличиями, долгом, положением». Жила она теперь не в большом доме с балконом, а в маленьком, в двух шагах от казарм, и с видом не на Иртыш, а на плац, где проходили учения и муштровка солдат. Муж днями был занят службой, а вечера проводил в клубе, за картами. Чтобы не вносить диссонанса в семейную жизнь, Екатерина Михайловна на многое закрывала глаза…

В мае 1881 г. Стефан Курч, уже полковник, получив новое назначение, выехал к месту дисклокации 1-го Западно-Сибирского линейного батальона – в Зайсан. Понятно, вместе с женой, мысленно попрощавшейся навсегда с отцом, бабушкой, тётей, юностью. Нет, она не плакала – слёзы, казалось ей, выплакались все в ночь перед венчанием, «в душе был мрак и холод, а тело точно застыло, как воды Иртыша зимой». Более всего тяготило расставание с отцом…

Чуть более чем через три года, в конце августа, Екатерина Курч вновь увидит Иртыш, когда батальон отправят«пешим порядком» в Омск, но – ненадолго: «усложнение дел в Закаспийской области» стало причиною того, что в начале мая 1885 г. воинское подразделение под командованием Курча «перебросят» в город Верный, где вскоре произойдёт сильное землетрясение, и «повелено было» батальон передвинуть в Семипалатинск. Сей край показался благодатным, и условия жизни были, вероятно, не плохи, но судить об этом беспристрастно Екатерина Михайловна не могла, потому что, получив известие о смерти отца, рвалась в Россию и всё ей представлялось в печальном свете: «Ещё раз я увидела мой родной Иртыш, на этот раз уже, чтобы проститься с ним. Увлечённая надеждой на иную жизнь – там, в России – я, неблагодарная, – без сожаления расставалась с Иртышом. Я точно обвиняла его в несдержанных обещаниях, в несбывшихся мечтах моей юности! Мне думалось – тут, на берегах Иртыша, жизнь всё-таки идёт слишком вяло, мне хотелось больше движенья, хотелось всеми фибрами чувствовать всюду жизнь, бьющую ключом, хотелось самой принять в ней участие…»

Михаил Николаевич Курбановский скончался на рабочем месте 6 (18) мая 1885 г., и о том, каким образом, когда его прах был доставлен из Омска в Санкт-Петербург и предан земле на Митрофаниевском кладбище, сведений не имеется. Во всяком случае, у автора сего очерка. Варвара Васильевна, скончавшаяся шестью годами позднее, похоронена там же.

В 1886 г. Екатерина Михайловна отправилась «чувствовать… жизнь» в Новогеоргиевскую крепость (в 30 километрах от Варшавы), куда перевели её мужа, назначенного командиром 30-го резервного (кадрового) пехотного батальона. Мечты о «большой жизненной дороге» становились всё призрачнее, Стефан Иосифович по-прежнему проводил свободное время в обществе господ офицеров – доходы родового поместья позволяли проигрывать в карты некоторые суммы.

Нельзя сказать, что Екатерина Михайловна была наделена от природы повышенной склонностью к меланхолии, заставляющей иную замужнюю женщину, без всякой существенной причины, только под влиянием несбывшихся мечтаний, грустить и томиться среди действительной жизни, лишённой в её глазах той прелести и того обаяния, которые она себе представляла прежде, – тем не менее каждый день оканчивался печальными раздумьями о недостижимой свободе. С неодолимым томлением смотрела она, как постепенно темнели верхушки леса, освещённые розовым закатом, как медленно угасал последний отблеск зари над сливающимися Вислой и Наревом, ничем не напоминающими родной Иртыш. Женщине мнилось, что и в её жизни угас ещё один такой же день и что в этой жизни, как будто уже законченной союзом с человеком, к которому она не чувствовала никакого сердечного влечения, много ещё повторится таких однообразных, изнурительных дней. Казалось, одно спасение – дневники, но и те Екатерина Михайловна уничтожала, чуть являлась какая-нибудь мысль, которой она не хотела доверить никому или сама не одобряла в себе.

25 июля 1888 г. Высочайшим приказом полковник Стефан Курч был назначен командиром 19-го Костромского пехотного полка, дислоцированного в Глухове Черниговской губернии, где 21 августа 1891 г. Екатерина Михайловна родила дочь, назвав её Надеждой. Полк мужа в это время принимал участие в манёврах, происходивших неподалёку от Ровно – в присутствии государя императора Александра III, и семья воссоединилась только через месяц, в Житомире, административном центре Волынской губернии. О восьми годах пребывания Екатерины Михайловны в этом городе мало что известно – Стефана Иосифовича она видела редко, время проводила в обществе офицерских жён, которым иногда зачитывала небольшие «истории из военного быта». На советы отправить их в какой-нибудь журнал отвечала грустной улыбкой, но, вероятно, именно в Житомире были сочинены «комические» рассказы «Инцидент» и «Пробная мобилизация», вошедшие впоследствии в сборники Екатерины Курч. Собственно, в реальности ничего комического не было, но авторесса, беллетризуя оную, добавила несколько юмористических сцен и диалогов. На самом деле, весной 1897 г. полку «…была сделана пробная мобилизация. Она прошла отлично и показала полную готовность полка». К сожалению, тем же летом полку не удалось выполнить условий смотровой инспекторской стрельбы, но впоследствии, стараниями командира полка Стефана Курча, годом ранее произведённого в генерал-майоры, выяснилось, что «главными причинами этой неудачи были непривычка к новому ружью и большое количество больных глазами нижних чинов».

Рассказы переписывались, ходили в полку «по рукам» (по тем рукам – у кого надо рукам), жёны офицеров обратили внимание на безусловный литературный дар Екатерины Михайловны и обратились к ней с просьбой помочь «вдохнуть» новую жизнь в давнюю идею устройства своего театра, для чего, по мнению гарнизонных поклонниц Мельпомены, нужны были «оригинальные» пьесы. Первая дама 19-го пехотного Костромского полка не заставила себя ждать – вскоре из-под её пера вышла драматическая сцена в одном действии «Последнее прощание». Наверное, читатели догадались, о чём в ней шла речь – сердце генеральской жены по-прежнему томилось первой любовью… Но робкая совесть нашёптывала ей, что она виновата перед своим мужем, что она сама ввела его в заблуждение, что, быть может, если бы она высказала ему свои чувства с полной откровенностью, он отказался бы от её руки и был бы теперь счастлив с другой женщиной, искренно его любящей. Собственно, постановка стала неким посланием Стефану Иосифовичу, который на премьере присутствовал – сидел в первом ряду, но все думы его были связаны с усиленными «приготовительными» упражнениями в стрельбе: генерал-майор лично проверял нижних чинов полка в умении целиться. Больных глазами среди них становилось всё меньше и меньше, и в ноябре 1897 г. Курча назначили командиром 1-й бригады 4-й пехотной дивизии, квартировавшей в Ломже, известной нам по предыдущему очерку. Наконец, в апреле 1900 г. генерал-майор вступил в командование «столичной» 50-й резервной пехотной бригадой – будучи отцом и полугодовалого сына Бориса…

Дочь Надежда вот уже более года жила в усадьбе Червино Оршанского уезда Могилёвской губернии, которой владел брат «комбрига» – почётный судья мирового суда, хозяин стекольного завода Николай Курч (1854–1916). Так решил Стефан Иосифович, намереваясь вернуть девочку к началу учёбы в гимназии. В Санкт-Петербурге Екатерина Михайловна поначалу ободрилась: она мечтала о том, как станет воспитывать сына в благородных чувствах и в независимых убеждениях, не желая, чтобы он, спустя годы, «красовался на коне перед ратным строем». Само собою разумеется, эти мечтания были далеки от своего осуществления…

Супруги развелись в 1903 г. – деликатно: в то время у людей из «общества» не было привычки вывешивать из форточки своё бельё и размахивать им, чтобы привлечь к нему внимание. Екатерина Михайловна переехала в Москву, дети остались с мужем, с началом Русско-японской войны возглавившим чрезвычайное военно-цензурное учреждение Виленского округа, а по её окончании – Минскую местную бригаду. Стараясь не терять ни одной минуты жизни и не оглядываясь назад, получив долгожданную «свободу», наша героиня всю себя без остатка посвятила исключительно литературной деятельности. «Печататься я начала случайно, когда жизнь моя сложилась несколько более свободно и я отошла от общества, в котором томилась, – умиротворённо свидетельствует первая в нашем повествовании женщина-прозаик. – Писала я потому, что не могла не писать: пережитое, виденное, слышанное, – всё мучило меня и требовало выхода; я не задумывалась, зачем пишу и писала свои дневники и рассказы, как говорится, для себя».

Назвать «случайностью» публикацию повести «Адя Сумцова» в литературно-политическом журнале «Русская мысль» (1904. № 9), конечно, можно, если не принимать во внимание тот факт, что первым её читателем стал Антон Павлович Чехов, давно и тяжело болеющий. К слову, с этим изданием писатель сотрудничал с 1892 г., одно время руководил его беллетристическим отделом и опубликовал здесь повесть «Палата № 6», рассказ «Дама с собачкой», пьесу «Три сестры» и очерки «Остров Сахалин», впоследствии ставшие книгой. В октябре 1903 г., находясь в Ялте, Екатерина Михайловна каким-то образом сумела передать Антону Павловичу рукопись, и каково же было её удивление, когда она получила в июле 1904 г., уже после кончины писателя, письмо от главного редактора «Русской мысли» Вукола Лаврова (1852–1912), в коем известный журналист и переводчик сообщал о намерении «дать» в сентябрьской книжке журнала повесть «Адя Сумцова». Понятно, Екатерина Курч согласилась, но пожелала выбрать для дебюта псевдоним Эк (в дальнейшем она выступала в печати под своей фамилией только с публицистическими текстами) и предпослать публикации посвящение памяти А.П. Чехова. Повесть (в немалой части, как сказано ранее, автобиографическая) заканчивалась фатально: «Сухов спал. Он не сразу понял, что разбудило его. Казалось, что-то мягкое упало в соседней комнате. В дверь стучались и через минуту входили... “Здесь был выстрел”... Адя без признаков жизни лежала на полу». Екатерина Михайловна только начинала жить – той жизнью, о которой грезила долгие годы…

Рассказы за авторством Е. Эк или просто Эк стали появляться в столичных и провинциальных газетах – «Утро», «Вечерняя почта», «Пятигорское эхо» и других, а затем и в журнале «Детское чтение», переименованном в «Юную Россию» (Москва). Нельзя сказать, что Екатерина Михайловна писала специально для детей, но многое из «пережитого, виденного, слышанного» вошло в её рассказы из того времени, когда жизнь «то катилась беззаботно, детски счастливо, то замирала, то бросала в круговорот, пугая неизведанностью, то прибивала к тихим берегам», у которых тогдашняя гимназистка «нежилась под лаской тех, кто её любил, как нежится Иртыш под лучами солнца». В «Юной России» были опубликованы рассказы «Дуняткино счастье», «Верные друзья», «Злое дело», «Первое горе» и, конечно же, важная для сердца автора новелла «Решётка» – о страданиях матери, сын которой, увлёкшись революционными идеями, оказался в заключении, а потом отправлен на каторгу…

Смерть бывшего мужа, последовавшая 11 (24) января 1906 г., мало что изменила в жизни Екатерины Курч – она, конечно, получала от Стефана Иосифовича небольшое содержание, но и без него, не будучи привередливой, мало в чём нуждалась. Хватало и родительского наследства и гонораров, хотя, к примеру, в «Юной России» платили очень немного и часто не наличными деньгами, а красным и белым вином – редактор журнала, педагог Дмитрий Тихомиров (1844–1915) владел виноградниками под Алуштой. (Интересно, как отнеслись бы к такому вознаграждению за литературные труды современные авторы? Автор сего повествования – едва ли бы с воодушевлением, поскольку выход второго тома «Имён…» и так несколько задержался, но, справедливости ради сказать, совсем по другим причинам.)

В 1907 г. вышла первая книга Екатерины Михайловны – «На досуге: Рассказы. Том I» (Москва: тип. И.Я. Полякова) – под псевдонимом Екатерина Эк. В 1908 г. – «Рассказы» (на титульном листе и обложке: Т. 2; Москва: тип. «Печатное дело» Ф.Я. Бурче). В первую вошли уже известные нам повесть «Адя Сумцова», новеллы «Решётка», «Иртыш», рассказы «Лидочка», «Бунт», «Соседи», «Кызымочка», «Три поколения», «Ева», написанные в основном по воспоминаниям о детстве и юности, прошедших в Омске. Все эти произведения ко времени выхода дебютной книги были уже опубликованы в периодике. Во втором сборнике читатели (те, кто следил за литературными изданиями) так же встретили знакомые им рассказы, на сей раз о «взрослых отношениях», например, о супружеских изменах и несчастных браках («В винных парах»,«Придворный бал», «На огонёк»); написанные ещё в Житомире, но переработанные фацеции «Призыв», «Инцидент», «Пробная мобилизация», а также драматическую историю «Из жизни конвойных». Всё-таки годы гарнизонной жизни не остались «на обочине» литературной деятельности «отставной» жены генерал-майора, чьи похороны, к слову, обсуждала вся Россия: во время выноса гроба с телом Стефана Курча из Свято-Духова кафедрального собора эсер Иван Пулихов бросил в исправляющего должность минского губернатора Павла Курлова бомбу, всего лишь «оцарапавшую голову» его высокопревосходительству, тремя месяцами ранее разрешившему стрелять по безоружной толпе митингующих (убиты, по разным сведениям, от 50 до 80 человек, около 300 ранены).

Возможно, эту историю Екатерина Михайловна вспоминала позднее, незадолго до отъезда из России: если у дочери скончавшегося ещё в XIX в. акмолинского вице-губернатора шансы на более-менее благополучное существование (без внимания со стороны «карающих органов») оставались, то у вдовы царского генерала, причастного, хотя и косвенно, к так называемому «Курловскому расстрелу», их всяко было бы значительно меньше… Но после выхода первых двух книг, после первых благожелательных откликов дальнейшая судьба самой Екатерине Курч представлялась вполне благополучной, тем более, вспомнив о былом драматургическом опыте, она взялась за написание небольших «фарсовых» пьес, неожиданно для автора приобретших популярность на небольших сценах и среди не особо притязательной публики. На всероссийскую славу и какое-то особое место в изящной словесности она не замахивалась, но «своего читателя» и даже «своего зрителя» получила, можно сказать, непринуждённо.

В 1909 г. журнал «Рампа и жизнь» издал «Сборник пьес» Екатерины Михайловны («Своим путём», «Гипноз», «Она») – беллетристка и драматургесса стала частой и желанной участницей литературных салонов и кружков. Знаменитую тогда «Среду» («Московскую литературную среду»), существовавшую с 1883 г. под попечительством писателя Николая Телешова (1867–1957), Курч не посещала, во всяком случае, сведений иного содержания у нас не имеется. В октябре 1909 г. отмечалось 10-летие «Среды» и 25-летие творческой деятельности Телешова. Фактически это было последнее заседание кружка. К этому времени «все незарегистрированные собрания начали выслеживаться и закрываться административной властью», и кружок зарегистрировали под новым названием, «Молодая среда», как комиссию при Московском обществе помощи литераторам и журналистам во главе со старшим братом Ивана Бунина Юлием Алексеевичем. В доме № 15А на Большой Дмитровке, где проходили собрания этого объединения, а нынче, если автор ничего не путает, находится Генеральная прокуратура РФ, завсегдатаями, в частности, были писатель Иван Шмелёв; поэт и драматург Сергей Мамонтов (сын знаменитого московского мецената Саввы Мамонтова); детский писатель и драматург Николай Шкляр – первый критик прочитанного на «Молодых средах»; Аполлинарий Васнецов – известный художник, мастер исторической живописи, не чуждый литературе и не раз читавший свои произведения на собраниях кружка; историк литературы Пётр Коган; Арсений Бибиков – артист и поэт, близкий друг братьев Буниных, и другие литераторы того времени. Из женщин – Ада Чумаченко – поэтесса, написавшая несколько удачных пьес для детского театра, и Екатерина Курч. Сергей Саввич Мамонтов, основавший в 1911 г. «Мамонтовский театр миниатюр», охотно принимал к постановке её пьесы, точнее переводы пьес Мориса де Фероди («Кумир низверженный всё ж бог»), Габриэля Трарье («Заблудшая овца»), Жоржа Тюрнера («Не так, как все»), Поля Гаво («Шоколадная принцесса»), Генриха Батайля («Под маской шута»)… Не отставали от Мамонтова и другие небольшие театры; всего Екатерина Михайловна перевела более двадцати пьес, причём многие из них были изданы отдельными брошюрами. Некоторые – в творческом содружестве с Эмилем Матерном и Марией Соколовой-Жамсон, автором одного из первых театральных триллеров «Окровавленная туфля у кладбищенской стены».

В 1910 г. в Москве под редакцией Льва Родионова при ближайшем участии народовольца-журналиста Ивана Попова начал выходить журнал «Женское дело» (с № 1 по № 8 – еженедельно, с № 9–10 – два раза в месяц). Попов – активный участник ещё телешовской «Среды» – пригласил Екатерину Курч возглавить беллетристический и художественный отдел, и, начиная со второго номера, она стала ещё и активным автором издания, выступающего «безусловным противником узкого воинствующего феминизма, тех настроений, которые призывают женщину на борьбу с мужчиной, как с наследственным врагом», и вообще, «женский вопрос есть вопрос общечеловеческий» (Женское дело. 1910. № 1). Тот же Попов («народоволец», женатый на дочери кяхтинского миллионера) пообещал: «Не академическим языком, а в живой доступной форме мы будем беседовать с нашей аудиторией и надеемся, что между нашим читателем и журналом установится живой обмен мнениями. <…> Беллетристика, иллюстрации, портреты исторических женщин, общественных деятелей, писательниц, учёных и пр. займут видное место в нашем журнале. <…> Женщина для нас прежде всего человек (выделено мной. – Ю.П.), и это будет основной идеей журнала». Трудно сказать, насколько последнее утверждение повлияло на то, что рассказ нашей героини «Праздник», опубликованный во втором номере «Женского дела» (1910), написан от лица мужчины, проведшего рождественский вечер в гостиничном номере с «феей» из юности: «Жизнь дарит нам иногда неожиданные праздники, и чем меньше мы их ждём и зовём, тем счастливее бываем, получив их. В первую минуту пробуждения мне захотелось скорее сесть за письмо к милой вчерашней фее, благодарить её, уверять её в своём счастье и просить... но о чём просить? Чтобы оно повторилось? Об этом просить нельзя! Ничто не повторяется...» Но женщина – всегда праздник. В том числе сама для себя, не говоря уже о мужчине, который и рад бы выразить свои чувства на бумаге, но… «разве можно рассказать словами аромат цветка, шорох крыльев бабочки, счастье от сознания, что в жизни есть что-то, что наполняет сердце благодарностью и блаженством?» (Эк. Праздник // Женское дело. 1910. № 2).

В том же году вышла книга Екатерины Курч (Эк) «Письма на тот свет», и, несмотря на интригующе-мистическое название, её составили своего рода эпистолы, обращённые к давно упокоившимся отцу, матери, тётушке: «Их уже нет на свете, но в моих детских воспоминаниях лица их связаны с представлением о тишине и покое. Отца своего вижу я всегда бодрым, идущим смело куда-то вдаль и зовущим меня с собою… Свобода, свобода – в этом всё! – слышу я его голос. – Не бывает вечной ночи, заря наступит непременно и солнце зальёт всё своими лучами, – вспоминаются ещё его слова!»

Не только свободы, умения передать словами «шорох крыльев бабочки», но и читательского внимания Екатерине Михайловне было не занимать. В 1911 г. вышел «третий том» её произведений «Мгновения. Рассказы и монологи». («Письма на тот свет» представляли, по мнению автора, иной жанр, посему не получили своего номера), но в этом же году в московской печати появился текст, явно выходящий за пределы комплиментарной критики: «В каждом рассказе её (Эк. – Ю.П.) есть непременно кругло обточенная “идейка” – моральная или либеральная – это по усмотрению и вдохновению. Пишет она с институтской пылкостью о вещах трогательных или поучительных. То студент сидит “за решёткой” (конечно, тюрьма), а мать, пришедшая на свидание к “несчастному сыну”, “вся уходит в воспоминания того счастливого, невозвратного времени, когда её Шура виднелся ей за сеткой кроватки, – такой розовый, счастливый и... свободный!..” То рассказывает старинную историю об Адаме и Еве и кончает таким изречением: “Змий-мудрость – не мужской, а женский ум избрал для пропаганды своих идей свободы и равенства, и почва оказалась благодарной”. <…> И зачем ей было пускать свой чёлн в столь грозное и жестокое море, когда для женщины всегда есть большой выбор занятий простых и полезных?» – иронизировала уже «перегоревшая страсть» Валерия Брюсова Нина Петровская, в отношениях с мэтром стремившаяся к неземным экстатическим состояниям, для чего прибегала к алкоголю и наркотикам. При этом «чёлн» самой критикессы находился в том же самом, но куда более жестоком (по отношению к ней) море…

С 1912 г. Курч – автор «Журнала для хозяек», издания, в первые годы своего существования аффилированного с «Женским делом». Не порывает она связей и с «Юной Россией» Тихомирова: к примеру, в январском номере за 1913 г. здесь можно встретить рассказ «В отпуску», сюжет которого довольно незамысловат: в семью Бек на рождественские каникулы приезжают племянники – братья Никольские, кадеты, и эти дни становятся самыми лучшими в жизни десятилетнего Лёвы, младшего сына хозяина гостеприимного дома, «вперёд мечтающего о том, как они вчетвером будут играть в солдатов, бренчать на балалайке и изощряться в ловкости на трапеции и кольцах». У Лёвы есть старшая сестра, восемнадцатилетняя Ольга, старавшаяся «быть поменьше дома в этот день, когда хозяйничали мальчишки». «Разбойники» вступают в полное обладание детской и отцовским кабинетом, «без права трогать стол»… В конце дня Лёва с блестящими глазами и красными щеками сидит у мамы в комнате, болтает без умолку, а «немка-гувернантка хорошо знает, что не спать ей эту ночь, потому что впечатлительный “киндхен” будет вскакивать и бредить до утра. <…> А братья Никольские всё время до следующего отпуска будут жить воспоминаниями вкусных вещей, которыми их кормили и, рассказывая о них товарищам, будут прибавлять без всякой церемонии число съеденных блинов, котлет и всего прочего. Останется ли в их памяти терпение Лёвиной мамы, ласка и любовь Лёвы?..» В мальчишке угадывается сын Екатерины Михайловны, в «хорошей собой» Ольге – дочь. Если это предположение верно, значит, в нашем очерке содержанию рассказа «В отпуску» не случайно уделено места больше, чем он того заслуживает. Всё-таки, при всём стремлении к «свободе», одинокая и уже немолодая писательница не тосковать о своих детях не могла…

Десятилетие писательской деятельности Екатерины Михайловны было отмечено размещением «ростового» портрета на одной из страниц журнала «Женское дело» (№ 10. 1914) – на четверть листа, «внутри» статьи сторонницы женской эмансипации Ольги Огинской об Анне Ахматовой. Перед нами – полноватая, грустная женщина с приятным, чуть вытянутым лицом, немного напоминающая внешне (более симпатичный вариант) Екатерину Вторую, изображённую художником Владимиром Боровиковским. Только выражение глаз, насколько их можно разглядеть на чёрно-белой фотографии, говорит… нет, не о покорности жизненным обстоятельствам, но – об осознанном смирении: есть и успех, и пресловутая свобода, правда, скорее обывательского свойства. Трудно предположить, что тридцатью годами ранее Курч считала своим идеалом Елену Стахову из романа «Накануне» Тургенева, чьи высокие стремления и порывы сочетались с «пренебрежением» ко всему «обыкновенному», которая «смело пошла за любимым человеком и, потеряв его, нашла счастье в продолжении его дела». Даже фотопортрет Екатерины Михайловны, опубликованный в сборнике «На досуге», весьма подходит под описание тургеневской героини, хотя первой уже под сорок, а второй – двадцать: «…лицо имела бледное и смуглое, большие серые глаза под круглыми бровями… сжатый рот и довольно острый подбородок. Во всем её существе… было что-то нервическое, электрическое, что-то порывистое и торопливое, словом что-то такое, что не могло всем нравиться, что даже отталкивало иных». А сейчас перед нами – опрятная, утончённая версия Авдотьи Никитишны Кукшиной, «передовой женщины», которая «разъехалась с мужем, ни от кого не зависит». При этом главная черта Елены Стаховой – милосердие, сочувствие людям – отличала и нашу героиню…

С началом Первой Мировой войны Екатерина Курч, окончив подготовительные курсы для сестёр милосердия, «с полным сознанием своего гражданского долга перед родиной» ухаживает за ранеными в госпиталях и уже под собственным именем начинает осваивать новый для себя жанр – публицистику: «Я высказываю только своё мнение, и прежде всего хочу сказать, что в таком сложном и серьёзном деле, как помощь раненым, их семействам и тем, кто пострадал от войны так или иначе, необходимо руководствоваться разумным чувством, а не той сентиментальностью, которая способна проливать слёзы над пустяком, упуская из виду серьёзное и важное. На первых порах после объявления войны общая растерянность, неорганизованность и неосведомлённость о том, что нужно сейчас, что может подождать, – были понятны. Теперь пора действовать по выработанному плану и не бросаться из стороны в сторону». Последовавшие далее предложения Екатерины Михайловны вполне могут быть востребованы и сегодня, не говоря уже, к примеру, о таком выводе: «Обвинить обывателя в недостатке отзывчивости нельзя. Жертвуют каждый буквально из последнего. Грустно, что не без крупных ошибок и в этом деле, как во многих, грустно, что там, где есть “пирог”, всегда находятся любители присесть и отведать этого чужого пирога, но против этого борется каждый, как может. Хотелось бы призвать тех, кто действительно последний свой кусок готов разделить с неимущим, хочется этих людей призвать к разумной, спокойной работе и к вниманию ко всем вообще, так или иначе пострадавшим вследствие войны» (Екат. Курч. Чувство и сантимент // Женское дело. 1914. № 21).

Годы Первой мировой стали апогеем благотворительного книгоиздания: за 1914–1917 гг. вышли из печати по меньшей мере 15 сборников, ставивших целью помочь раненым, беженцам, а также сиротам, потерявшим отцов на войне. В это число входят и издания, направлявшие вырученные от продажи тиража средства в соответствующие комитеты, и те сборники, которые призывали читателей вносить пожертвования напрямую. Екатерина Курч была участницей нескольких из них, в том числе в сборнике «1914 год» (М.: Типо-лит. Рус. т-ва печ. и издат. дела, 1914), вышедшем под редакцией литературоведа Сергея Лопашова (1882–1938), опубликована её новелла «Два белых креста» (под псевдонимом Екатерина Эк), пожалуй, одно из лучших произведений писательницы (о «случайных» грехах молодости, повлёкших череду несчастий), если бы не излишне «плакатная» концовка. Отметим и «Женский сборник в пользу Ялтинского попечительства о приезжих больных и больных туберкулёзом из действующей армии» (М.: Типо-лит. т-ва И.Н. Кушнерёв и К°, 1915) с рассказом Екатерины Михайловны «Первое горе» (наиболее известные авторы этой книги – Зинаида Гиппиус, Татьяна Щепкина-Куперник, заслуженная артистка Императорских театров Мария Савина, старшая дочь Льва Толстого Татьяна Львовна Сухотина-Толстая).

Публикации Екатерины Курч также можно встретить в журналах «Мирок», «Вокруг света», «Вестник Европы», многие из них составили одну из её последних книг– «Рассказы». Сборник «Письма матери» (М.: тип. и цинкогр. т/д. «Мысль», 1915) – не «пережитое», но – «услышанное», прочувствованное: здесь поведаны различные истории, так или иначе касающиеся темы войны, – через письма молодых женщин своим незабытым, но мало прежде ценимым, живущим вдалеке матерям. Пожалуй, одно из них – «Последнее письмо», опубликованное и сборнике «День печати: Клич» (М.: Тип. Т-ва А.А. Левенсон, 1915), под редакцией Ивана Бунина, Викентия Вересаева и Николая Телешова, – стоит процитировать хотя бы частично:

Мама моя, прости мне всё горе, что я причинила тебе, и позволь в этом последнем, письме с родины высказать всё, что терзает мою душу. Пожалей меня, мамочка, я так несчастна… <…> Конечно, то, что я остаюсь совсем одна, что я уезжаю в ненавистную страну, и что мой муж призван в войска и будет сражаться против моих братьев – русских. Неужели ты эту возможность предвидела, когда так горячо восставала против моего брака? Не может быть... ведь не я одна выходила за иностранца. Или сердцем ты чувствовала, что именно в данном случае «не будет добра», как ты говорила?

Я не могу утешать себя мыслью, что война, как всё на свете, кончится, что я буду иметь возможность приехать к тебе, показать моего ребёнка, видеть, слышать, целовать тебя. Не могу! Война только начинается, не видно конца, да если и доживу я до этого конца, я не знаю, что останется от меня, я ничего не знаю, кроме того, что сейчас мне нестерпимо...

Сейчас вернётся Генрих, мне нужно успеть отправить письмо. Я не хочу, чтобы он знал его содержание. Прощай, моя мама, благослови меня. <…> Я верю, что моя родина, великая Россия выйдет победительницей из этой ужасной войны. Я верю, что мой ребёнок будет русским, хотя отец его немец. Я верю, что я ещё увижу тебя, моя мама, и буду жить на моей родине. А там, у них, я буду настоящей русской женщиной, я сумею нести гордо и терпеливо мой крест и выйду и я, как моя родина, победительницей из посланного испытания. Ещё верю я, что ты меня простила, мама моя, и что ты будешь охранять нас твоей молитвой, меня и детку...

После революционных событий Курч какое-то время продолжала сотрудничать в «Журнале для хозяек», в основном занимаясь переводами, – её «чувственная», на первый взгляд, незамысловатая проза становилась всё менее востребованной, а «хватать под уздцы» новые темы наша героиня не пожелала. Один за другим вышли отдельными изданиями биографические очерки Екатерины Михайловны – «В.М. Гаршин: Жизнь и творчество» (1918) и «Н.А. Некрасов: Жизнь и творчество» (1918, 2-е изд. 1919). Последний очерк заканчивался бодро, но загадочно: «И в настоящее время тяжёлых переживаний Некрасов, конечно, не утратил бы веры в тот народ, который выводит из своей среды “столько славных, то и знай”, народ, который может падать, но может и подняться во весь свой гигантский рост». По этому заключению трудно понять, в каком состоянии видела народ (на тот исторический период) сама Екатерина Курч, не гнушавшаяся уже в 1920-е гг. «занятий простых и полезных», к примеру, давать уроки…

Судя по всему, состояла во Всероссийском союзе писателей, что подтверждает история выдачи пособия Анастасии Цветаевой, приехавшей в Москву из Крыма и оказавшейся в тяжёлом материальном положении, при этом у неё не было удостоверения личности. 28 июля 1922 г. правление ВСП выпустило резолюцию о выдаче Анастасии Ивановне 25 миллионов рублей, а вскоре, 4 августа, принято решение снабдить её  дополнительно такой же суммой. За Цветаеву хлопотал Осип Мандельштам. Вероятно, во время заседания вспомнили и о Екатерине Ивановне: «Слушали <...> 7. О вторичном пособии А.И. Цветаевой, у которой болен сын. О пособии Курч-Эк. Постановили <...> Выдать Цветаевой и Курч-Эк по 25 миллионов руб.» (ОР ИМЛИ РАН. Ф. 157. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 127). Неплохо в голодающей стране – миллиона, к примеру, вполне хватало на регулярное питание раз в день в течение месяца, и даже немного оставалось на папиросы… Ну, кому как.

За Екатерину Михайловну, возможно, хлопотал критик Юлий Айхенвальд (1872–1928). Во всяком случае, именно его она благодарит в письме от 15 апреля 1926 г., находясь уже в Любляне, административном центре словенской части Королевства сербов, хорватов и словенцев (ныне – столица Республики Словении). О причинах эмиграции, почему именно эта часть «старого света» выбрана писательницей, можно, конечно, строить догадки, но они добавят нашему очерку лишь сведения, позволяющие увеличить его и так немалый объём. Не известна и точная дата смерти Екатерины Михайловны – в конце апреля 1935 г. она была ещё жива, хотя чувствовала себя неважно, в чём признавалась в письме писательнице Лидии Нелидовой (Маклаковой; 1851–1936), давней знакомой по Московскому женскому клубу и журналу «Женское дело», состоявшей одно время в переписке с Иваном Тургеневым. Об одном, пожалуй, следует говорить, не сомневаясь: о любви Екатерины Курч к Иртышу, сохранившейся с детских лет…

Текст: Юрий Перминов

Фото: Григорий Жикин