Текстовая версия подкаста | Валерий Евстигнеев

 Для тех, кто любит читать, текстовая версия подкаста с руководителем благотворительного центра помощи детям «Радуга» Валерием Евстигнеевым. 

— Валерий Алексеевич, здравствуйте!

— 6 марта благотворительный центр «Радуга» отметил 29 лет. Центр, думаю, известен всем, представлять его не нужно. Известен, кстати, не только в Омской области, но и далеко за её пределами. За все 29 лет, как указано на сайте организации, была оказана помощь более чем 21 тысячи детей. И с помощью благотворителей собрано более 100 миллионов рублей. За этими цифрами, которые действительно впечатляют, конкретные дети со сложнейшими, зачастую неизлечимыми диагнозами. За этими цифрами огромная, действительно сложная работа по спасению этих детей. Что значат для вас эти цифры?

— Это, конечно, возраст, особенно для некоммерческой организации. Это приличный возраст. Сейчас смеются и говорят: НКО (некоммерческая организация. — Прим. ред.) так долго не живут. Я думаю, знаете, здесь не жизнь НКО — здесь жизнь нашего гражданского общества. Я помню конец 90-х годов, когда я ходил сам по главным редакторам и просил в газетке маленькую площадь — немного строк, чтобы написать о семье, о судьбе какого-то ребёнка, чтобы привлечь внимание общественности к этой ситуации. Тогда мне говорили, сколько это стоит. Потом уже начались доверительные отношения, из издательств люди звонили сами и спрашивали, есть ли какая-то ситуация, которую можно осветить. Нужно отдать должное людям за понимание, за доверие. Мы были первыми на омском рынке, это сейчас уже — и кошечкам, и собачкам, и птичкам, и китам, и тиграм… А мы много лет были первыми, и, конечно, многие сейчас на нас равняются. И дай бог, чтобы они тоже жили и процветали и чтобы люди получали необходимую помощь и поддержку со стороны нашего общества.

— Огромный пласт — 29 лет. Вы долгожители не только среди НКО, но и среди вообще всех организаций. Какие-то судьбы, какие-то истории ассоциируются у вас с этой жизнью?

— Знаете, иногда «с подушки» листаю ленты социальных сетей, смотрю 2000-е годы, начало... Понимаете, за это время не просто поколение выросло, уже это выросшее поколение нарожало новое поколение детей, и это радует. Очень многие наши подопечные начала 2000-х годов сейчас уже окончили вузы, создали семьи. И когда льются просто потоком новогодние поздравления, я иногда уже не помню этих людей.

— Такое бывает.

— И слёзы наворачиваются на глаза, слёзы радости, потому что начинаешь вспоминать — да, ведь были там Таня, Аня, Марина, девочки, были Миши, Серёжи… С трудом вспоминаешь, и именно вот эти поздравления меня заставляют пролистывать ленты социальных сетей, чтобы посмотреть, когда у ребёнка, у семьи была сложная ситуация и мы были в числе первых помощников, — этот результат нашей работы, результат работы с нашим гражданским обществом. Потому что всё, что сделано «Радугой», сделано людьми. Мы только активизировали какие-то действия, узнавали, рассказывали об этом. А результат это наш совместный.

— Но вообще-то тогда, в 1997 году, вы были успешным бизнесменом. Я знаю, вы занимались зерном, мукой, было всё налажено, вы действительно продвигались. А в какой момент случилось что-то, что вас бросило в совершенно другую сферу. Как раньше говорили люди, пошёл, наверное, грехи замаливать — у нас такое отношение когда-то было. Сегодня к благотворительности, конечно, совершенно другое отношение. Вы тогда слышали о себе такое?

— Знаете, много было разговоров, чуть ли не «Валерий Алексеевич в секту попал». Мне и на работе коллеги-бизнесмены говорили. Но в бизнесе стратегия другая — как заработать, как кого-то обмануть, как кого-то нагреть, получить какую-то выгоду. И вот я занимался этой работой, но на душе было неспокойно, а когда увидел, какой ценой мы эту прибыль зарабатываем здесь, у нас, какие семьи в деревнях, какие механизаторы, камазисты у нас работали на полях, с зерном... Я знал эти семьи не со стороны, я бывал у них дома, у механизаторов, кого-то подвозил после смены домой ночью с полей, виделся с их детьми, с жёнами, они на поля привозили нам обеды. Бывали времена, когда я практически на полях и ночевал в машине; там оставляли комбайны, чтобы люди не жгли солярку, уезжая домой, не ссыпали зерно (смеётся). Уже тогда я видел, какой уровень достатка и, наверное, нищеты у тех семей, на которых мы зарабатываем деньги. Мне захотелось как-то помочь этим семьям. А когда я уже вник в эти проблемы, я понял, что один раз одеть или накормить — это не решение проблемы, это нужно делать системно. И вот для тех семей, ещё работая в бизнесе, я уже предлагал какие-то проекты, которыми бы они могли себя прокормить. С этого всё началось.

— То есть пошла такая цепная реакция — сначала малоимущим, кормить хлебом, что называется, обуть-одеть, а потом…

— Да.

— Как пришли к детям с неизлечимыми диагнозами?

— А вот на фоне этих колхозников, людей, которые работали у нас, привлечённые к нашему бизнесу, я увидел семьи с больными детьми. И я понял, что этим-то семьям как раз вообще никто не помогает. Это просто семьи, обиженные судьбой, что ли, и они несут свой крест. Захотелось этим семьям помочь. Потому что они тоже люди, потому что в этих семьях есть здоровые дети, потому что эти семьи могут иметь ещё детей. И семья как ячейка нашего общества должна быть полноценной. Семья должна быть полная, должен быть папа, должна быть какая-то форма ценностей в семье, ради чего жить, ради чего стремиться к лучшему. И вот своими проектами…

— Что это были за проекты?

— Элементарные. Мы первые шесть или семь лет проводили детские летние лагеря. Брали детей из семей, с кем мне приходилось работать, — механизаторов, комбайнеров — и для этих детей устраивали двухнедельный лагерь. Мы показывали лекции Жданова о вреде курения, алкоголя, абортов, наркотиков, и это сближало с семьями, сближало с детьми из этих семей, которые были настолько чистые, кристально правильные, их так жалко было портить, им хотелось показать что-то лучшее, помочь сделать что-то лучшее для семьи. Две недели с этими детьми мы очищали охранные зоны водоёмов и говорили об экологической культуре — почему это нужно. И представляете, если в семье пил папа, а ребёнок потом убирал водоохранную зону у озера или реки, собирая те же бутылки, банки из-под пива, возвращаясь домой, ребёнок говорил: «Теперь я папке покажу, расскажу, что это всё убивает нашу природу, что это всё вредит нам, а мы здесь живём»... Даже это для меня было ценным — поменять у ребёнка сознание. Ещё ребёнок, уходя из лагеря, нёс домой пакеты с канцелярией, с продуктами питания — крупы, макароны, со школьной одеждой, формой, обувью, с рюкзаком, с тетрадями. И эти элементарные вещи поощрения детей мотивировали к лучшему.

— То есть вы увидели в этот момент, что действительно можете изменить общество?

— Изменить пониманием через детей, ведь дети — наше будущее. И как мы их воспитываем, так потом встречаем свою старость.

— Сложно было начинать «Радугу»?

— Я не думал, что мы придём к таким масштабам. Нет, помогать несложно, помогать приятно. Но когда ты понимаешь, что твоя помощь более глобальная, более приносящая результат, меняет судьбы детей к лучшему, помогает выжить в трудной жизненной ситуации, вылечиться от какого-то недуга, это окрыляет и придаёт сил. Это нетрудно было начинать. Я иногда себе задаю вопрос: сейчас тяжело, но начал бы я эту работу тогда, если бы знал сегодняшнюю ситуацию? И я думаю, что я бы начал. Потому что сделано очень много. И я не жалею свои годы, прожитые с «Радугой», в «Радуге». Даже есть какая-то внутренняя гордость — мы это сделали!

— Несмотря на административные барьеры, на финансовые сложности, а в последние годы у нас настоящая проверка на выносливость — ковид и прочее…

— А кто обещал, что всё будет хорошо?!

— Как вы выруливаете и где вы берёте силы?

— Вы знаете, я стал чаще молиться. Я, наверное, не просто думаю, я уверен, что какие-то ответы мы получаем. Потому что, сталкиваясь с такими серьёзными проблемами, казалось бы, безысходными, я иногда, садясь в машину в конце рабочего дня, поднимая руки на руль, говорю: «Господи, ты это видишь. У меня нет сил. Если это от тебя — дай! Помоги вырулить». Вы знаете, очень часто я не нахожу объяснения, как эти проблемы разруливаются. И я понимаю, что я не один.

— Вот так!

— Это искренне, это честно.

— А может быть, это ещё и сила родителей тех детей, которых вы поднимаете, помогаете им, как-то облегчаете их жизнь?

— Да, Марина, это вообще особая категория: эти родители, которые верят в нас, и мы не имеем права на ошибку. Интересно бороться с жизненными ситуациями, а когда ты понимаешь, что это может изменить судьбу ребёнка, что это может изменить даже судьбу семьи, в которой есть дети, ты понимаешь, что ради этого стоит что-то мутить, о чём-то переживать, идти и у кого-то что-то просить, объяснять, доказывать... И, слава богу, люди верят и откликаются, поэтому всё, что сделано в «Радуге», это сделано не мной. Это сделано даже не нашей командой, это сделано НАМИ, людьми.

— Я бы ещё хотела спросить именно про детей. За какие диагнозы вы берётесь и где вы можете пообещать хоть малейшую помощь, а за какие вообще бы не взялись?

— К сожалению, таких немало. Но мы не эксперты, мы не медики, и нередко за советом мы обращаемся к нашим авторитетным омским детским специалистам, которые говорят: шансов нет или шанс есть и его нужно использовать. Для меня это как флажок, отмашка. Если он есть, я берусь. Если он есть не у нас, я ищу. И мы находим.

— Сегодня сложнее в связи с геополитической ситуацией? Если этот шанс не у нас, а, допустим, за границей? Как сегодня решать эту проблему?

— Есть такое. Намного сложнее. Но, знаете, радует и обнадёживает, наверное, тот факт, что там, где есть настоящая медицина, там политики нет. Мы и на сегодняшний день общаемся с некоторыми европейскими врачами — я это говорю с полной ответственностью: если это вопросы жизни ребёнка, нашего, российского ребёнка, я пойду хоть к каким экспертам.

— А как с оформлением, с медицинскими документами?

— Если эксперты грамотные, если они профессионалы, они советуют сами, как решить этот вопрос. На сегодняшний день для нас закрыта Европа, но мы знакомы с врачами в европейских университетских клиниках, которые консультируют, допустим, сегодня в Дубае. И они говорят: «Валерий Алексеевич, вам даже дешевле». И мы направляем детей туда.

— То есть не всё так однозначно, не все двери закрыты?

— Я понимаю, что политика — это особая игра, азартная, но это игра политиков, а там, где есть детские жизни, судьбы, там, где есть судьбы родителей, я думаю, там политики не должно быть. Там есть вера, надежда и любовь!

— В 2018 году вы с верой, надеждой и любовью начинаете строительство «Дома радужного детства». Это детский хоспис, но по большей части это реабилитационный центр. Вот почему сложилась такая парадоксальная ситуация, у нас ещё менталитет в обществе не созрел, чтобы в последней стадии ребёнка отдавать, нет таких условий? В чём дело, проще реабилитировать и не прибегать, не доходить до той терминальной стадии, чтобы ребёнку попасть в хоспис?

— Смотрите, здесь я отвечу так, как понимаю, как знаю я, отвечу так, как я убеждён. Да, мы планировали сделать хоспис европейского формата. Это комфортные условия пребывания ребёнка в терминальной стадии.

— Но он таким и получился, европейского формата.

— Да.

— И это первый в Западной Сибири, за Уралом хоспис.

— Он и в России единственный такой, об этом даже питерцы и москвичи говорят. Но дело не в этом. Слава богу, что мы смогли это сделать. Опять же, силами нашей общественности.

— Мы сейчас ещё поговорим, как его строили.

— Мы ничего не сделали нового. Мы просто скопировали. Как это делают китайцы — они копируют всё, что есть во всём мире, и как-то его улучшают, применяя современные инструменты. И мы просто посмотрели — я увидел, какие есть хосписы в европейских странах, где мне удалось побывать: Германия, Франция, Италия, Дания — где получилось побывать. И всё самое лучшее я фотографировал и думал, если мне вдруг когда-нибудь что-то удастся сделать для такой категории наших омских детей, я обязательно это применю. Применил! (Оба улыбаются.)

— А теперь рассказывайте — как. И откуда были первые кирпичи. Кто благословлял? Вы ведь совета просили у самой Елизаветы Глинки.

— Елизавета Глинка — это мой вдохновитель, наверное. Если бы не она, если бы не её уверенность во мне, я бы не взялся. Я думал, это мой каприз: ну мало ли у нас какие бывают мечты, человек ищет, где лучше, а рыба — где глубже. И я с Елизаветой делился этим. Мы как раз с ней пересекались на конференциях в Москве, я в то время часто ездил в Европу, наших омских детей сопровождал, устраивал, лоббировал какие-то вопросы для них. Я с Лизой делился, и она даже как-то по-особенному к этому относилась, потому что я к ней относился как к эксперту. Признаюсь, я слушал её с открытым ртом. И она это понимала— она меня тыкала пальцем в плечо и говорила: «Мать твою, берись! Ты это видел, ты это сделаешь!» Я не знаю, почему она была так во мне уверена. Я не был так уверен в себе. Но я помню те мои переживания, и я признаюсь, думал — ну если я не смогу что-то, я стрелки переведу на Лизу, посоветуюсь, может быть, попрошу помощи в какой-то части. Я считаю её вдохновителем. Я считаю, то моё решение взяться — это была её уверенность.

— Её портрет висит в холле хосписа.

— Да.

— Первые кирпичи в основание этого хосписа, я знаю, на деньги благотворительного концерта оркестра Владимира Спивакова.

— Да. Некоммерческая организация не имеет никаких доходов. Конечно, планировать какие-то финансово глобальные вопросы — это нереально.

— Как получилось с ним связаться, как это произошло? Вы как-то напрямую к нему обращались?

— А вот практику дали как раз эти детские летние лагеря. Я ездил в Омске по руководителям компаний, торгующих продуктами питания в наших омских магазинах, и рассказывал об этом проекте для детей. Нам давали продукты, мы ничего не покупали: и долгого хранения продукты, и короткого хранения — фрукты, овощи. У меня появилась идея, что я пойду по этим же кабинетам, но с просьбой помочь поддержать строительство такого учреждения для больных детей этой категории — вот с кем мы работаем, из бедных семей, многодетных, больных детей. И чтобы не быть просто просителем, я хотел предложить им диски с симфоническими концертами Владимира Теодоровича Спивакова. Я в Интернете набрал концертного директора, вышел на него, спросил, как согласовать это с Владимиром Теодоровичем, — ну, я поклонник классической музыки, я часто их слушаю, бываю, у меня в машине только Радио FМ и классика. Я спросил разрешения сделать копию дисков, на что минут через 15-20 получаю телефонный звонок и слышу приятный голос: «Валерий Алексеевич, (это) Владимир Теодорович. Чего вы хотите?»

— Ничего себе!

— И я, не ожидая такого звонка и вопроса, ему раскрыл свою идею. Он говорит: «Нет, мы сделаем не так. Я приеду сам. Мы проведём закрытый концерт для VIP-персон». Для меня, конечно, это было неожиданностью, я не готов был к такому уровню. Но я всегда говорю, когда имеешь дело с авторитетами, многому учишься. И меня многому научил Владимир Теодорович. Он приехал с закрытым концертом, мы собрали VIP-персон, провели в Органном зале, даже был аукцион. И наутро он нам перечислил 117 000 рублей: это деньги, вырученные с благотворительного концерта и аукциона. Я поехал с этими деньгами на кирпичный завод и директору в кабинете сказал: вот пакет с деньгами от Владимира Теодоровича Спивакова для этого проекта. Всё ему рассказал. И просто попросил скидку на кирпич, который мы купим за эти деньги. Директор по селектору вызвал каких-то своих помощников и сказал, что мы удваиваем количество кирпича — пусть это будет от нас вклад, а на ваши деньги мы даём такую-то скидку. Вот так всё началось. Если профессионалы в деле правят, оно легко делается.

— Действительно, все один к одному — как кирпичики собрались.

— Да.

— А самая сложная часть всё же финансовая или разрешительно-административная? Все документы нужно согласовать, получить подписи — вот с этим одно время тоже было непросто.

— Вы знаете, и то и другое имеет место в нашем деле, когда решаются вопросы с деньгами общественности. Здесь очень аккуратно нужно вести этот проект, не давая ни малейшего повода для сомнения граждан. Если я работал в бизнесе, я уже сегодня сказал: думаешь, где бы заработать…

— ...потому что прибыль — главная цель.

— ...то здесь, наоборот, прозрачность. И мы единственная организация на сегодняшний день в России, которая открыто публикует свои отчёты о поступлении и расходовании денежных средств. Мы единственные в Омске и единственные в России, кто имеет своё официально зарегистрированное печатное издание — газету...

— Да, кстати (показывает на лежащую на столе газету).

— ...где мы публикуем эти отчёты. Мы единственная организация в России, которая имеет своё эфирное время на телевидении. Вот эти ресурсы как раз дают возможность для нашей прозрачности. У нас все цифры, все отчёты, все расходы публикуются. И те люди, которые участвуют своими финансами, верят. Я даже однажды слышал разговор со стороны в аптеке (смеётся), где стоит ящичек для пожертвований — «в Евромеде», что ли, не помню — и впереди стоящие женщины рассуждали о «Радуге». Мне было лестно это слышать.

— Что говорили?

— Что вот собирает организация деньги на лечение детей. Они обе — а женщины были очень возрастные — стояли с рецептами за какими-то медикаментами после посещения врачей. Обе бабулечки открыли свои кошельки, достали деньги и бросили в этот ящик. При мне. Я, стоя сзади, слышал, как они рассуждали о «Радуге», которой можно верить, которая помогает детям. Одна сказала, что они помогли какой-то её родственнице. И это было так неожиданно! Мне как руководителю очень важно было слышать стороннее мнение, когда не спрашиваешь, а слышишь случайный разговор. И я понимаю, что я на правильном пути, что нужно быть максимально открытым, прозрачным. Вот этот фактор доверия очень дорогого стоит!

— Сегодня из каждого утюга — благотворительность. И мы видим, уже можно даже сказать, «токсичная благотворительность» — её стало очень много. Она мешает таким первооткрывателям, «старожилам», как вы?

— Я бы сказал, что очень мешает, потому что я сам лично получаю немало звонков, где заказать ящики для сбора пожертвований, как изготовить. Я говорю: уважаемые, вам в первую очередь надо подумать, как рационально их использовать, а не как собирать. Если вы ошибётесь один раз, вы потеряете доверие жертвователей не на один год.

— Так подрывается доверие к другим...

— Да, подрывается доверие к другим. И то, что в адрес «Радуги» были заказные материалы, — беспредельщина, конечно, это жёлтая пресса, это конкуренция. Даже наши коллеги, которые занимаются такой же деятельностью, пишут на нас жалобы в прокуратуру. Почему? Потому что для них это бизнес, а услуги от «Радуги» семьи с больными детьми получают бесплатно, а к ним не идут. Вот своего рода такая конкуренция… Но пусть это будет на их совести. Наша совесть чиста.

— В 2021-м, по-моему, году вы открыли ещё и центр социальной адаптации.

— Да, 2021 год. Мы получили в дар объект недвижимости, который два года ремонтировали. Начался ковид, и мы просто «встряли» по нашим финансовым возможностям. Ну, мы несколько раз пересматривали, минимизировали: сделали самое необходимое. Сделали пристройку, лестницы, лифт, чтобы детей можно было поднимать на верхние этажи: колясочников, носилочников. Ну и максимально придерживались, выполняли требования санэпидемнадзора, контролирующих органов, чтобы минимизировать различные нарушения, несоответствия. Мы получили лицензию и начали работать. Но если раньше, до ковида, у нас было жертвователей порядка 200 000 (то есть компьютерная бухгалтерская программа содержала количественный состав более 200 000), то на сегодняшний день эта цифра более 2,5 тысячи.

— Почему так резко, в несколько раз?

— Во-первых, у нас в Омске власть не поддерживает деятельность НКО, к сожалению.

— Только через гранты.

— Через гранты, да. Сейчас с грантами тоже очень сложно. И из-за бездействия власти в сфере НКО народ тоже задумывается: а надо ли нам это?

— Может быть, ковид, санкции и потом СВО перетянули?

— Да, конечно, они перетянули очень большие активы. Даже те компании, индивидуальные предприниматели, которые нам помогали годами, сейчас, когда к ним обращаешься, говорят: «Валерий, извините, при всём уважении, с низким поклоном, но… всё на СВО». Сейчас основная аудитория жертвователей — это всё-таки физические лица, это люди, кто знает нас многие годы, может быть, люди, которых коснулось это горе, это первые наши помощники. И я тоже даю отчёт своим словам, я постоянно просматриваю банковские документы, смотрю, какие пожертвования от каких компаний, физических лиц. В числе первых ежемесячно годами идут пожертвования, пусть это незначительный чек, маленький, средний, но это люди, которым мы помогли. И неважно, жив ребёнок или нет, эти люди жертвуют.

— Они уже с вами?

— Они с нами.

— Центр социальной адаптации рассчитан на детей, которые прошли реабилитацию в хосписе, или нет?

— В первую очередь на детей, которые получили прорыв каких-то своих возможностей, которые нужно закреплять, но по ряду причин это не могут делать родители. Учитывая интерес ребёнка, учитывая возможности его социализации и возможности получения и закрепления этих навыков, это сделано как раз для этого. То есть для ребёнка, вообще для наших подопечных, у которых диагнозы резко сокращают качество жизни или срок жизни: всё это делается для них. Тем детям, которые прошли реабилитационные программы в «Доме радужного детства» и родители которых могут привозить детей в рамках дневного стационара, мы предоставляем эти возможности в центре социальной адаптации, не ограничивая по количеству пребывания раз в год.

— То есть сколько положено, столько положено?

— Да. И мы отработали, опять же, опыт европейских коллег. Мы делаем видеофиксацию ребёнка до начала реабилитации, мы делаем видеофиксацию в конце реабилитации. Потому что родители каждый день не замечают этих изменений, а всё-таки за три, за четыре недели они незначительно появляются. И мы с родителями беседуем, убеждаем, что они есть: вот в этом направлении нужно работать, потому что есть результат, вот это можно оставить — следующим этапом пойдём, а вот сейчас нужно это закреплять. И результаты потрясающие! Я не говорю, что это мы такие крутые, потому что нормальные родители, которые являются сотерапевтами вместе с нашими специалистами, — для ребёнка это будущее.

— Зачастую родители не только сотерапевты, они те же ваши подопечные. Я знаю, что в «Доме радужного детства» оказывается помощь и родителям, они проходят ту же реабилитацию, массаж, гидрованны и всё-всё-всё. Это абсолютно бесплатно делается для родителей или они вносят всё-таки какую-то лепту?

— Мы сейчас стали с родителей брать дополнительно, потому что это дополнительное привлечение рабочего времени специалистов. Мы понимаем, что ресурс родительский — это ресурс дополнительный для ребёнка, для его блага. А родители, которые имеют на руках больных детей 24/7, как правило, тоже страдают от болезней позвоночника, артритами: руки, ноги…

— О себе забываешь, когда…

— Забываешь. Это женская особенность. Женщина помнит, что она мать, но чаще всего она забывает про себя, что она вообще женщина. И, понимая это, сталкивались раньше с такими ситуациями — маме тоже нужно всегда оказать помощь и поддержку, потому что это отразится на ресурсе для ребёнка.

— В принципе, вы всю семью берёте и опекаете.

— Ну, насколько получается, да.

Слава богу, что мы это смогли сделать. И слава богу, что мы поучаствовали в судьбе и жизни ребёнка, дали надежду родителям, дали шанс самому ребёнку социализироваться, вылечиться. Были тяжёлые операции, возили за границу, по разным странам возили, и омичей возили, и иногородних возили, отправляли, помогали...

Вы знаете, вот честно скажу, задача не счётчик набрать, а даже если из десяти опекаемых детей помогли одному, это уже большое дело. То есть не цель набрать много детей, а цель добиться результата даже у одного ребёнка. Я всегда коллегам говорю: вы не на те цифры смотрите, а на результат, на радость родителей, на радость ребёнка, которому мы смогли помочь. У нас и паралимпийцы есть, которые олимпийский огонь несли в городе. Мы недавно получили телефонный звонок от родителей, чей ребёнок сейчас на СВО. И он передавал привет сотрудникам «Радуги».

— Вот как!

— Да. Даже ради одного какого-то случая стоит жить, мутить, рассказывать, привлекать, получать результат, а к счастью, их много.

— Несмотря на такой солидный возраст вашей организации, несмотря на сложности и трудности, постоянно что-то открываете — то хоспис, то центр социальной адаптации, что-то там ещё, наверное, планируете, а почему у вас нет рабочего кабинета? Я знаю, его у вас нет.

— Потому что я очень много времени провожу в машине, по дорогам. Нужно быть на одном объекте, на другом объекте, часто выезжаю с выездной паллиативной службой в семьи и по городу, и по области, часто работаю «с подушки». Мне кажется, здесь не нужен какой-то большой особый кабинет…

— ...с вывеской «Директор».

— Здесь нужно терпение и место в голове (смеётся).

— Это удивительное качество, конечно, — руководить, не имея кабинета, своего стола, стула, вот где присел — там и руковожу. Мне кажется, это о многом говорит, потому что вы готовы встроиться в этот же коллектив не как начальник…

— Чаще не справляюсь. Хотелось бы больше.

— Кабинет отдельный?

— Нет, людей надёжных. Когда коллегам делегируешь какие-то вопросы и видишь, что они даже инициируют что-то, — меня вот это больше радует в моей управленческой деятельности. Я понимаю, что человеческий ресурс — это самое дорогое. И иметь в команде специалиста, которому ты мог бы доверить и со спокойной душой наблюдать, и даже похвалить, и даже чему-то поучиться, — вот это самое главное. А иметь команду, от которой будет болеть нога от пинков, ну, это не тот случай. В нашем деле это точно не тот случай. Та команда, которая работает сейчас, на 99 процентов — это те люди, которым я доверяю. Доверяю со спокойной душой и даже с интересом — увидеть что-то новое, что-то оригинальное (улыбается). Ну, я уже подустал, я уже шесть лет на пенсии. Мне сын говорит: «Папа, пора бросать работу». Я говорю: «Ром, ну каждый человек должен оставить какой-то след на земле». Он говорит: «Папа, ты оглянись, это уже борозда!» Я понимаю, что со стороны это кажется бороздой, но и понимаю, сколько мы ещё не сделали. Мне кажется, что мы только в начале пути. Сколько сейчас нуждающихся, сколько сейчас больных детей, сколько сейчас сломанных семей! Мне кажется, работы непочатый край. И то, что мы делаем, это мизер для особой категории вот тех детей, тех случаев, которые мы видим.

— Значит, «Радуге» быть!

— Дай бог, чтобы она была!

— А на будущий год юбилей — 30 лет. Как-то планируете отмечать?

— Не знаю, будем ли отмечать. Конечно, это срок, это возраст, это повод. Но я думаю, это не та радость, которая для души. Я был бы больше, наверное, удовлетворён, если бы мы остались без работы — если бы не было больных детей, если бы не было ежедневных звонков, если бы не было звонков со стороны Минздрава, Минобразования — вот там бы помочь, если можете, на то обратите внимание... Мы как НКО делаем не так много, как хотелось бы делать. Если бы всё-таки была какая-то административная поддержка, административный ресурс, можно было бы сделать в Омске гораздо больше. И я с завистью смотрю на соседние регионы, на их активную деятельность НКО, в которых присутствует власть, администрация, первые лица региона...

— Совсем по-другому?

— Совсем по-другому. Вы знаете, как это мотивирует людей быть в одной команде! У нас этого нет.

— Давайте будем стремиться к этому и призывать. Я думаю, нас услышат. Помогите!

— Помогите! Мы ЗА!

— Телефон постоянный 908-902.

— Да, 908-902. Мой телефон на протяжении всех этих лет един, он доступен и днём, и ночью. Всегда обсудим любые вопросы, предложения. Всегда прореагируем на звонки с просьбой о помощи.

— Большое спасибо, что пришли к нам. Спасибо, что рассказали о «Радуге».

Подкаст слушать и смотреть здесь: https://tramplin.media/news/18/8155