Текстовая версия подкаста | Сергей Лысов

Для тех, кто любит читать, – текстовая версия подкаста «Знай наших!» с популярным актёром театра и кино, заслуженным артистом России, обладателем ордена Дружбы Сергеем Лысовым. 

— Сергей Викторович, здравствуйте! Вы, если я правильно посчитала, уже 35-й год служите в Театре на Васильевском. Правильно?

— Да, абсолютно верно.

— Вы не впервые приезжаете в Омск с гастролями, тем более — если кто-то, может быть, не знает — с 80-го по 91-й год здесь жили и работали, вы служили в Омской драме.

— Мало того, я и звание получил здесь.

— Вот как!

— Да.

— В этом году Омск встречает своих гостей в статусе Культурной столицы. На протяжении времени как меняется город, как меняется зритель? Вы эту разницу замечаете, так сказать, в динамике?

— Как город меняется, трудно сказать подробно, но, конечно, меняется, как и любой город. В Питере иногда едешь, где давно не ездил, и — боже мой, что настроено, понимаете. Какие дороги, какие дома! То же самое и здесь, то же самое в Тюмени и в любом городе, куда ни приезжаешь. Что касается культурной жизни, я не знаю, ну мне же не видно этого (улыбается), я же приезжаю со своими спектаклями, мы сыграли и уехали. А как здесь всё происходит, это уже… Вам виднее, как говорится.

— Ну а эмоции при этом у вас какие, когда вы приезжаете? В принципе, 11 лет — это достаточно большой период. 

— 11 лет — да. Я, знаете, иногда думаю, какой город у меня самый родной, скажем так. Я родился в Брянской области в городе Новозыбкове и прожил там три года после рождения. Потом меня забрали, и 15 лет я жил в городе Николаеве. После этого я 10 лет жил и учился в Москве, потом три года жил в Перми, после этого я 11 лет жил и работал в Омске. После этого я 35 лет работаю в Питере. Какой город для меня самый родной?

— Конечно, Санкт-Петербург.

— Вот и всё. Когда раньше я приезжал, в первые годы после того, как уехал, конечно, какие-то ностальгические нотки у меня проявлялись. Сейчас я спокоен, но, конечно, приятно приезжать в этот город, потому что он мне нравится, он один из родных городов, скажем так.

— А вы с кем-то общаетесь из того цеха, того времени? С кем поддерживаете отношения?

— Да. Очень мало. Я общаюсь в основном с Александром Александровичем Гордеевым — Сашей Гордеевым — и его женой. Они были ведущими звукооператорами, звукорежиссёрами в этом театре. Сейчас они уже не работают, но они всё время приходят в театр. Каждый день мы с ними встречаемся. И звоним всё время. Потом с теми людьми, которые уехали тоже, я общаюсь. С Колей Ханжаровым, с Колей Чиндяйкиным, не говоря уже, конечно, о тех, кто работает вместе со мной. С Юрой Ицковым, с Надей.

— Там же огромное количество омичей!

— Много омичей, да, много. Некоторых уже нет в живых, например, Вадим Владимирович Лобанов умер, народный артист.

Юра Кузнецов.

— В общем, Омск всё равно в вас.

— А куда он денется!

— Вы во многих своих интервью говорите, что театральную сцену предпочитаете съёмкам в кадре. Почему вы театр любите больше, чем кино?

— Я не скажу, что у меня малое количество, у меня 80 с чем-то фильмов.

— Если сравнивать с театром, то там, по-моему, в три раза.

— Нет, не в три. Но в два, наверно, да. Но это во всех театрах, в которых я работал. В театре — это жизнь, которая длится. А в кадре она не длится. Тебя сняли, потом тебя смонтировали — и всё. Ты кадр сыграл — и всё, господи боже мой.

— Там теряется что-то актёрское?

— Может, и теряется. Я, когда снимаюсь, стараюсь не терять, но это же не только от меня зависит, это зависит от многих причин. Вот мне говорят: ты снимался с тем, с тем, с тем… Я говорю — я их не встречал на площадке.

— Нет?

— Ну а как?! Их сняли без меня, потом смонтировали. Есть артисты, которые всё время играют заглавные роли, — им легче в кино. Они всё-таки протаскивают эту жизнь через весь фильм. А я как бы артист эпизода — в основном. Нет, были где-то там главные роли, заглавных не было. Главные были, но их было мало. Из почти восьми десятков фильмов у меня, может быть, пять-шесть с главными ролями. Не с заглавными, понимаете.

— Я поняла вас.

— А что делать, кто-то же должен играть другие роли, правильно?

— Понятно. Так или иначе, на мой взгляд, большую популярность вам всё же принесли роли в кино. Вы согласны с этим?

— Так это для любого так. Вот сейчас ехали с Оксаной, я говорю — Юрочка, как его знают. К сожалению. Его знают не по его замечательным, блестящим ролям в кино, а по «Ивановым-Ивановым», по простому фильму, который смотрят все. Это потому что все смотрят — вот и всё.

— Потому что массовый продукт?

— Да. Это к сожалению. Конечно, кто-то — многие — знают и (другие). У него же колоссальное количество фильмов. И просто замечательных ролей. 

— Да.

— Замечательных… Что там говорить, он выдающийся артист!

— Смотрите, вас знают в амплуа следователя, подполковника.

— Это не ко мне, это же мне дают. Я не выбираю себе ничего. 

— Вот такое амплуа. А вы сами, если бы выбирали, какое бы выбрали себе?

— Да никто мне не даст выбирать, вы что!

— Ну если убрать вот это вот.

— Меня когда-то спросили: что вы хотите сыграть? Я сказал: всё. — Как всё? — Всё, что дадут.

— Правда, как так всё?

— Я объясняю. Сейчас вообще продюсерское кино, но это другой вопрос. Кто творец? Режиссёр. А кто мы? Краски.

— То есть вы не вправе выбирать?

— Кто краску будет спрашивать! Он выбирает и всё. Ему нравится артист, он его выбирает. Слава богу, выбрал — слава богу. Начинает работать.

— А предпочтения всё же есть у актёра?

— Я не буду даже об этом говорить. Не хочу. Я не знаю. Вот принесут мне сценарий, я его прочитаю. Скажут: вот эту роль хотите сыграть? — Да, хочу. Или: нет, не хочу. И всё. И больше ничего.

— А были роли, от которых вы отказывались?

— Нет. А мне не предлагали таких ролей. Вот, допустим, там каких-то... Вы имеете в виду какие-нибудь гадкие?

— Ну, может быть. Я не знаю, какие.

— В принципе, была одна такая роль. Я сначала не знал, а потом уже было поздно. Но я сыграл.

— Какой-то асоциал?

— Папа, который насиловал свою дочь. Это было в «Фонарях», какая-то серия в «Фонарях». Я не знал, а когда стал заниматься, было уже поздно. Но я про неё не вспоминаю. А так не было таких. Ну, гады, ну, милиционеры, ну, я не знаю, генералы... Вот такой. Вот решили, что так. Ну, решили и решили.

— То есть если вам не нравится, что вы сыграли, вы просто предпочитаете об этом не говорить…

— Я вообще не помню названия фильмов. Ну как их можно запомнить! Это невозможно. Если я уже забываю, какие я роли играл в театре, их столько, что… ну, вспоминаются какие-то, но потом забываются снова. Начинаешь вспоминать и какие-то снова забываешь озвучить, что они были. А они же были, я в одном интервью сказал про них, а в другом — забыл. Вот и всё.

— То есть такая рутинная работа?

— Это РАБОТА. Это работа. Это страшная, тяжёлая работа, понимаете. И поэтому помнить всё это может только сумасшедший. Или человек — актёр, который считает, что он актёр, который себя любит так, что он помнит всё и больше ничего не знает и не помнит. Но это невозможно.

— Такой нарцисс.

— Ну да, может быть, и так.

— А когда вы поступали в театральное, вы за чем шли? Какой главный смысл вы вкладывали в свою будущую профессию?

— Вы знаете, мне задавался такой вопрос. Я пытаюсь вспоминать — и я не помню точно, за чем. Но точно не за тем, чтобы быть известным. Точно не за тем. Мне это нравилось, потому что мне казалось тогда, что это очень такая несложная и такая халявная работа.

— Обманулись?

— Я так думал, понимаете. У меня эти иллюзии закончились на первом курсе. Сразу. Мне два раза вломили как следует мои преподаватели — и всё. Я понял, что нужно пахать. И стал пахать.

— А вы хотели такой лёгкой жизни?

— Да! Наверно. Я думал так. Господи боже, я вышел на сцену, мне было 15 лет. Я заканчивал девятый класс, ходил в театральную студию. Приехал Малый театр на гастроли в Николаев, и нашу студию позвали там в «Стакане воды» выйти в массовых сценах. Кавалеры, офицеры — вот это всё. Я вышел — здорово как, ёлки-палки: вышел, постоял, сказал какое-то одно слово — здорово!

— Ничего особо делать не надо.

— Что делать-то, господи боже мой. Нечего делать! Потом — пахать надо. Я всё время говорю, когда-то, по-моему, то ли в 60-х, то ли в 70-х годах, американцы провели исследование по поводу того, какая профессия самая тяжёлая, в смысле трудная и опасная, оказалось, что на 4-м месте профессия драматического, именно драматического артиста. Почему? Я потом понял почему. Это очень просто. Вот берём, допустим, токаря. Какой у него инструмент? Токарный станок, правильно?

— Ну да.

— Он работает и работает. Токарный станок испортился — остановили, детали заменили…

— ...починили, и снова.

— И дальше. А какой у драматического артиста инструмент? Он сам. Что ты заменишь в нём? Ничего! А он ломается так же. Вот и всё. И она самая опасная. В любой момент бах — упал на сцене и всё. Как у нас одна артистка, великолепная народная артистка Татьяна Анатольевна Ожигова, она здесь работала...

— Да-да!

— Я её на руках вынес.

— Вы вынесли?

— Да, я её вынес. Со спектакля «Вишнёвый сад». И всё.

— Выходить с улыбкой, когда у тебя на сердце не совсем радостное настроение…

— А что я должен делать?! Публике что, есть дело до того, что у меня там такое?!

— В какой момент вы поняли, что это действительно тяжело, это адски тяжело?

— Я вам сказал, уже на первом курсе.

— На первом курсе?

— Да, конечно.

— А потом просто свыклись?

— Что значит «свыклись»? Стал работать. Потому что артист четыре года учится — не знаю, почему четыре, но четыре года учится актёр. А потом он учится всю жизнь. На каждом спектакле, на каждой репетиции, с каждым новым режиссёром. Всё время учится. Не прекращается учёба вообще. Не прекращается.

— Не жалеете вот сейчас, с высоты всех своих регалий, возраста?

— Я всё время говорю, мне надоел театр, надоел до чёртиков. Мне не надоела профессия.

— Понятно.

— Мне надоел театр, потому что вот всё время одно и то же, одно и то же (смеётся), всё-всё-всё — одиннадцать месяцев пашешь. Потом один месяц (изображает одышку) — отдохнул вроде. И снова — пашешь, пашешь, пашешь, пашешь.

Мне лично повезло, потому что я работал в таких театрах, в которых нету всякой гадости — театральной, о которой все говорят. И в Пермском театре я работал так, и в Омском театре я работал, и сейчас я работаю — такой у нас театр. Мне повезло. Но многим не везёт. 

— А в чём именно это везение? Вы говорите — ТАКИЕ ТЕАТРЫ. Это какие театры?

— Это так получилось: театр, руководство, партнёры — всё. Ну, так получилось.

— Слушайте, так это везение в принципе.

— Да, это везение.

— Вам везёт.

— Да, мне везёт.

(Оба смеются.)

— «Мещане» — спектакль, с которым Театр на Васильевском приезжает во второй раз в Омск, правильно?

— В третий.

— В третий.

— Но один раз мы не сыграли.

— Да, не сыграли по известной причине. И этот спектакль знаменательный для омского зрителя. Понятное дело — вы, Юрий Ицков, Надежда Живодёрова, Алексей Манцыгин — служили в Омском театре драмы. В любом другом городе, в принципе, воспринимают точно так же. Кому-то не хватает билетов — обижаются, кто-то идёт во втрой, в третий, в четвёртый раз — и не надоедает ходить на «Мещан». Вот в чём успех этого спектакля, этой постановки?

— Царствие небесное Владимиру Анатольевичу Туманову. Великий режиссёр. Прежде всего. У нас был случай, в 19-м году мы приезжали, играли этот спектакль здесь. А до этого мы проехали Балканы: Босния и Герцеговина, Хорватия, Черногория, Сербия. В Сербии мы были очень часто с этим спектаклем. А после Балкан мы сразу поехали в Москву. И в Москве мы должны были быть на фестивале Губернского театра, которым руководит Серёжа Безруков. Мы приехали туда, а декорации не приехали. А мы должны были закрывать фестиваль. Ну что делать? Мы сыграли без декораций и без костюмов. Просто вышли и сказали — так и так. И ни один не ушёл вообще! Это значит, правильно поставленный, умно, талантливо поставленный спектакль.

— Не в декорациях дело!

— Ну да. Наверно, да. Как говорил один портной у нас в Омском драматическом театре, старый еврей (говорит, грассируя): «Бр-р-рюки р-роли не игр-рают». Вот так он и говорил. Ну это правильно. Ты же играешь, не брюки… — ну надень другие брюки и играй. Ну так получилось. Там был просто фурор! Какие-то вынесли детали, чтобы… Можно было и без них вообще играть. И сыграли. Вот так. И в любом городе его так принимают, как ни странно. Как и «Дядю Ваню» тоже.

— К этой постановке он обратился спустя длительное время, по-моему, 50 лет прошло с 66-го года.

— Товстоноговский?

— Да.

— Да. Ну, где-то играли, я не знаю. С товстоноговского — да. Причём там другая совсем постановка. Там другой Перчихин — вот моя роль. Абсолютно! Там гениальный Евгений Алексеевич Лебедев, гениальный совершенно! Он по-другому играет. Всё по-другому играется. Другой спектакль. Но тоже правильно поставлен. Спектакль нужно ставить правильно. Что значит правильно — я не могу вам объяснить.

— А какой — созвучный времени, в котором мы живём?

— Наверно. Ну потому что то, что мы играем, это как будто то, что сейчас происходит.

— Да?

— Да. Конечно. Дети. И потом, это вечная тема — отцы и дети.

— Отцы и дети.

— Конечно. Кто-то понимает, кто-то не понимает, кто-то из отцов воспринимает вот так вот (изображает), как Бессеменов, а кому-то вообще по фигу. И детям то же самое.

— А в какое время мы живём?

— В тяжёлое время — сейчас вот. Но вообще времена же не выбирают, как говорят, в них живут и умирают. Так что какая разница, в какое.

— То есть это тот же переломный момент? Это неважно?

— (Мотает головой.) Нет! Это будет всегда.

— Всегда?

— Это всегда будет, конечно. Ну, вот мне 73 года, а вашей дочери — семь. Мы поймём друг друга? Нет.

— Ну, может быть, в чём-то и поймёте (смеётся).

— В чём-то — да.

— Как-то надо контактировать и коммуницировать.

— Для контакта — да, а вообще, в принципе — не поймём.

— То есть это люди уже с разных планет?

— Другое поколение.

— Но почему «Мещан» сегодня смотрят так охотно?

— Потому что это то же самое. Это будет всегда так.

— Это про нас?

— Про нас, конечно. Это всегда так будет. Ну, с нюансами. Этот учился в университете, пошёл в бомбисты, его выгнали к чёртовой матери, понимаете. А в наше время как-то по-другому, но то же самое. А реакция та же: «Ты лентяй, ты бездельник… тебя выгнали». То же самое.

— И мы из этих рамок никогда не выйдем, по-моему?

— Никогда. Ну что вы, а как! Только технический прогресс другой бывает, а человеческие отношения не меняются.

— Те же самые.

— Какие были, такие и есть. Вот и всё. Все пороки, все заповеди Христовы — те же самые. Всё!

— Человек остаётся человеком...

— Конечно.

— ...со своими грехами, со своими недостатками.

— Конечно.

— Есть ли сегодня у вас роли или спектакли, в которых бы вы хотели ещё сыграть?

— Я уже говорил, не задавайте мне тот же самый вопрос (смеётся).

— Давайте всё же.

— Я не знаю! Не знаю!

— То есть что предложат, то и предложат.

— Это зависит не от меня. Мало ли что я хочу. Хочешь — поставь сам.

— Никогда не пробовали?

— Я не режиссёр.

— Не пробовали даже никогда?

— Мне предложил один раз наш художественный руководитель: «Серёга, поставь спектакль». Я говорю: «Володя, ты с ума сошёл». А он: «А что такое?» — «Ну, это другая профессия». Это ДРУГАЯ ПРОФЕССИЯ. Я вон попробовал сейчас вот… не буду говорить, помогал одному нашему другу войти в спектакль, в котором я играл. Вот и всё. Это тяжелейшая профессия. Но это режиссура. А есть ещё режиссёр-постановщик. Это две профессии. Режиссура — это работа с актёрами, режиссёр-постановщик — это ВСЁ, работа с актёрами плюс всё остальное: свет, музыка. В общем, понятно. Я это не умею, меня не учили этому. А что, я буду учиться, мне восьмой десяток — я сейчас учиться начну, делать мне нечего?! Я буду отнимать время у людей. Зачем? Не надо этого.

— Тогда возьму шире. О чём мечтаете?

— Да не мечтаю я (смеются оба). О чём мечтаю? Чтоб была семья жива-здорова. Вот об этом, господи боже мой! Про творчество даже говорить не буду, я ж сказал вам уже — от меня ничего не зависит. В основном. «Чтобы не болела мать». Ну, мать у меня уже умерла. Вот есть такие стихи: «Я хочу, чтоб не болела мать». Хочу, чтобы семья была в полном порядке.

— Тогда пусть так и будет!

— Хорошо, спасибо!

— Спасибо, такое небольшое интервью, но вы пришли и дали его нам.

— Спасибо вам!

Видеоверсию подкаста можно посмотреть здесь: https://tramplin.media/news/18/8561