Наталья Липатникова: «Город, который нужно сберечь» 

Продолжаем рубрику «Литературная страница» с приглашённым редактором Ольгой Харитоновой, где знакомим вас с произведениями современных литераторов. В этот раз – проза от новосибирской писательницы Натальи Липатниковой. 

В рассказе Натальи Липатниковой город оживает — он говорит через старые дома и улицы, хранящие память поколений. История Галины Георгиевны, стоящей на морозе у дома с украденными наличниками, — это метафора борьбы за сохранение души города. Добавляя к реальным событиям едва уловимый оттенок мистики, автор показывает, как важно не остаться равнодушным к тому, что нас окружает.

Вот что Наталья Михайловна Липатникова рассказывает о себе: родилась 10 ноября 1983 года в Новосибирске. Окончила Новосибирский государственный технический университет, Новосибирский государственный педагогический университет, прошла профессиональную переподготовку в Московском государственном университете и получила много разных других свидетельств об образовании. Работала программистом, фотографом, экскурсоводом; пишет про Новосибирск для Туристско-информационного портала города Новосибирска, вела колонку «Когда-то здесь» и серию «Люди Ново-Николаевска»; выступает на радио, форумах и конференциях; производит тиранию в (По)читательском клубе; состоит во Всероссийской организации охраны памятников истории и культуры. Рассказ и стихи Натальи вошли в конкурсный сборник фестиваля городских историй «Новосибирское путешествие. Городские истории трамвая №13», который был издан в 2026 году.

Наталья Липатникова

ТО ЛИ ЕГО НЕТ 

— Анна Михайловна, Анна Михайловна! Да помолчите вы! Господи, какое неуважение!

Собрание Общества по охране памятников бурлило и плевалось кипятком из-под крышечки. Президиум дискредитировал себя и был свергаем: свергающие, перебивая друг друга, выкрикивали что-то веское, свергаемые слепо тыкались в рукава курток, спеша покинуть этот адов котёл.

— Да им бы только башни тридцатиэтажные строить, никакого воображения, страх божий, неба не видно! Они ненавидят всё старинное, а там красота неописуемая! Такие наличники! Такая резьба! Такая ценность! А деньги куда ушли? Всё застройщику!

Общество охраны памятников как будто должно было охранять памятники культуры и искусства — старые дома, церкви, водонапорные башни, вокзалы, ещё те, помнящие настоящие паровозы, — но кроме самодельных красных корочек и слабо тлеющей надежды охранять памятники было нечем. Дома сносились, церкви теряли маковки, вокзалы горели, культура и искусство хирели и чахли.

— Да помолчите вы! Что вы мне талдычите про свою резьбу! У нас у оперного купол со дня на день провалится!

— Да кто вам сказал? Что с тем куполом сделается?!

— Мэрия! Это всё мэрия! Они только сносить могут! Ну, Антон Вячеславович. Ну скажите им!

— Купол скоро провалится! Я буду писать президенту.

— Да что ваш купол! Дома хорошие сносят! Незаконно всё! Продались!

Бывший президиум уже сбежал, и собрание тоже начало остывать, рассыпаясь на мелкие пузырьки.

А ведь если каждого из Общества по отдельности покрутить — все люди как люди, все хорошие! Книги пишут, в хоре поют, пирожки пекут, студентов учат, жилетки акриловые вяжут. А как вместе соберутся — господи святы! Крики-шумы! Каждый о своём, и все ни о чём.

И ползёшь вот ты вечером к метро по гололёду, а там у метро — Оперный театр, купол подсвечен, колонны крепкие — дай бог не провалится, может, ошибся Антон Вячеславович в расчётах? Всё-таки возраст. Пусть бы ошибся.

Так думала, идя слегка врастопырку по ледяным колдобинам, Галина Георгиевна — зампред Общества. Являла она собой (под пуховым пальто, шалью и варежками) высокую женщину лет за шестьдесят худощавого телосложения, всегда в платочке, плотно покрывавшем волосы, и в платье в мелкий цветочек в пол. От вида таких платьев лезло в голову слово «домотканый», но доподлинно неизвестно, как они приходили в этот мир. От вида Галины Георгиевны в голову лезло слово «ветхозаветный», и как будто в подтверждение этого каждую неделю она слала всем контактам картинки с голубками, маковками церквей и надписью «С воскресным днём!».

В сумке завибрировал телефон. Может, он и давно уже звонил, но отвлеклась на мысли, а сейчас вдруг вынырнула. Хороших новостей общество охраны памятников отродясь не получало, поэтому ответила настороженно.

— Я сейчас на Инской, тут с вашего дома наличники сняли. — Голос мужской. Имя Галина Георгиевна не вспомнила, но где-то уже общались. То ли на пикете, то ли в суде — везде бывать приходилось. Хоть и без удовольствия.

— Как сняли?

— Подчистую.

Наличники на Инской были невероятные. Рука мастера лет сто тридцать назад вырезала каждый завиток, каждый фиал, каждый столбик — от души и с душой. «Правь» под карнизом — резные доски с капельками и солярными знаками, «явь» на оконцах со ставнями (красота красотой, а безопасность безопасностью) — завитки и шишечки, «навь» — кирпичный фундамент, без украшений, но надёжный, крепкий.

Дом сильно обветшал, но все еще украшал собой раздираемую стройками старейшую улицу города. Боролись за дом как могли, репортажи снимали, губернатору писали, к мэру пробиться пытались, у архитекторов пороги обивали. Весь город знал, что боролись, как будто и поддерживали, но так... без особой помощи.

Но если есть борьба, значит, есть против кого: вокзалы сами не горят, церкви сами себя не сносят, и если ставни украли, значит, этот кто-то победил. Теперь от дома остался только дряхлый сруб и доводы: «Давайте его спасём, он раньше был красивый!». Неубедительно.

«Все мы раньше были красивые», — подумалось Галине Георгиевне, когда она, стоя в переходе метро, набирала номер за номером.

«Прямо сейчас? Не могу, дети дома одни».

«Не могу, уже уехал из города».

«Ну вы же знаете, у меня колени! Я не могу в такой холод!»

А холод реально свалился на город тяжелым мешком. Первый мороз этой зимы — и сразу минус двадцать шесть. Колготки звенят! Такси бешеные тыщи ломят! Первоклассникам в школу можно не ходить. Но полиция ведь тоже сама себя не вызовет.

Кого ещё позовёшь на мороз на ночь глядя? Прессу? Пенсионерок из клуба? Пресвятую Богородицу? Дозвонилась в участок, вызвала на место преступления, и поехала одна. На метро, конечно, — пенсия-то уже того… истощилась на общественные нужды.

Пока поезд шёл, Галина Георгиевна отогрелась и составила план. Дойти от метро до дома, дождаться полицию, заявить (как общественность имеет право), уехать. Как будто всё просто, не в первый раз. Не бульдозер грудью останавливать.

Однако ж ехала туда Галина Георгиевна впервые: как-то раньше без неё справлялись, когда забивали сломанные двери, обматывали входы красно-белой лентой, вешали объявления, что дом охраняется (не государством, но хотя бы красными корочками и надеждой).

Выходить из метро нужно было со стороны Тюмени, ни в коем случае не Мангазеи! Это такие витражи-иллюминаторы на станции «Речной вокзал» — красивые, родные, какие-то тёплые, из советской молодости. Эскалатор спустил Галину Георгиевну на грешную землю и пошёл на новый круг.

Мороз мгновенно пронзил все пятьдесят килограммов Галины Георгиевны. В воздухе пахло углем, уже тёмное небо было поддернуто дымной пеленой, бесконечный поток машин грохоча несся в сторону центра. В машинах было тепло, а ей — нет. Но если идти быстро, то как будто теплее. Галина Георгиевна шла. Если бы кто-то наблюдал за ней сверху, то в пятнах света от фонарей она казалась бы маленькой черной весьма целеустремлённой точкой.

В стороне Инской было ещё темнее и тише, снег под ногами аж визжал. Справа и слева — строительные заборы, затянутые баннером: «Место — топ! Набережная через дорогу». Чёртовы чёрные башни уже толпились и нависали, но ещё не были заселены — ни огня. Ещё и заблудилась. Направо или налево? Позвонить разок смогла, куда идти — услышала, а потом всё: телефон сдался и беззвучно умер. Галине Георгиевне сдаваться было нельзя. Нет, можно, никто не осудит, как она не осудила (почти) чужих детей, мужей и колени. Но всё же нельзя.

А стемнело прям по-настоящему: даже звёзды точечками-плевочками проглянули и подрагивали теперь выше городского чада, а под чадом — тьма египетская. Сугробы, метровые и выше, твердые как крепостные стены, не давали Галине Георгиевне сойти с дороги, вроде куда-то идётся, значит, ещё не забрела к отвалам железной дороги. В горку, под горку — вон вдали и пара фонарей есть: пришло в патриархальный уголок благоустройство! Справа щерятся пустыри от снесённых домов и чернее чёрного одинокая пихта с тонким контуром обломка самодельной антенны на ней, как грустные чебурашкины уши.

И вот прямо в свете фонаря — он. Большой такой рядом, когда ты маленькая. Окна без наличников — жуткие, как глаза без век. Дорожка протоптана во двор, двери опять открыты, в дома тишина, но такая… слишком тихая, выжидающая. Следы людские. Собачьи тоже есть, но не такие страшные.

Теперь ждать. Невыносимо уже, если честно. И пуховик хороший, и валенки настоящие, а пронимает. Можно приседать или с носка на пятку перекатываться, хотя там уже не разберёшь, где носок, где пятка, чувствуются одинаково никак. Руками надо махать, как учили в студенческом турклубе, от плеча! Рукам-то вроде теплее, но теперь холод пролез и в подмышки, в самую глубь человеческого тепла.

Скрипит снег — вдруг они? Странно, что пешком, но вдруг! Нет, дядька с собакой. Предположительно дядька, лицо варежкой закрыл, шарф на шапку намотал. Но предположительно дядька ж!

— Мужчина! Стойте, пожалуйста, — хрипло крикнула Галина Георгиевна. — Можно об вашу собаку погреться?

— Чокнутая! — обошёл по дуге мужик, подтягивая возмущенно взлаявшую овчарку поближе. Отошёл уже было, но вернулся.

— Чего тут стоите?

— Полицию жду! Наличники с дома украли.

— Ну и пусть. Он же старый!

— Так и я старая! Что ж, нас выкидывать теперь?

— Там кофейня дальше есть, идите погрейтесь.

Не могла Галина Георгиевна идти в кофейню! Полиция приедет, а её нет!

Чем дольше она стояла, тем больше ей казалось, что дом врос корнями в мёрзлую землю, и никакой силе его отсюда не выкорчевать. Мощный дом, всю историю города застал: как мост через Обь строили видел, как приезжали всё новые люди со всех концов России, как строили другие дома, деревянные и каменные, кто попроще, а кто с резьбой (а кто ещё побогаче — с фигурными кирпичиками), как город горел — как он горел! — как уходили полки́ на Первую мировую, как разрезала город железная дорога на Алтай — совсем близко, в мороз, как сейчас, рельсы звенят и гудят будто прямо под ухом.

Проносятся со стуком мимо вагоны, окна светятся, печка работает… Парни с баяном идут, поют; может спеть — не так холодно будет? Господи, да как тут петь-то, губы на морозе одеревенели. Воротник и капюшон куртки в изморози от дыхания, на ресницах льдинки — свет от фонаря красиво преломлялся бы, если б были силы это замечать.

— Выйду н-чью в поле с к-нём, н-чью тьхой в п-ле пйдьм! Мы пйдьм с к-нём поплью вдвйм…

— Слышь! Ты кто тут?

— Это ты кто!!! — огрызнулась Галина Георгиевна. Ну или что-то подобное сказала, как могла. Но возмущённо.

— Я сейчас полицию вызову!

— Ой, давай, добрый человек! Очень надо полицию! Жду, не могу уже. Околела.

— Что случилось-то? — собеседник оказался каким-то квадратным мужчиной в черной дубленке и чёрной вязаной шапке, лицо круглое, сине-бритое, с заломами между бровей. В руках у него был фонарик, но свет скорее мешал его разглядеть, порождая на лице движущиеся лохматые тени.

— А то не видите! Наличники украли!

— Ну украли, видел. Да кому они нужны?

— А вы кто будете?

— Прораб.

— Застройщик! — захлебнулась от злости Галина Георгиевна. — Да вы весь город уже скупили, когда ж вы нахапаетесь? Что ж вам всё мало-то?! Иди давай отсюда, я полицию уже вызвала!

— Чокнутая! — ответил прораб. — Иди грейся. А то помрёшь тут на моей территории. Только мёртвых бабок мне не хватало!

— Сам иди! Не выгонишь! Я тут по закону стою!

И всё же жаль, что ушёл. С ним как будто теплее было. Что ж полиция-то не едет? Неужели совсем никому нет дела до старых домов? Так легко, так мягко поддаются они гвоздодёру, сыпятся трухой под бульдозер. Да ЭТИМ всё легко! Нет у них морали, закона Божьего, капитализм один.

Устав от внутреннего монолога, Галина Георгиевна совсем чуть-чуть опёрлась о чёрный сруб дома.

«Бабка! Ну бабка. Что ж теперь, помирать?..» — Помирать Галина Георгиевна не собиралась. — «Погреться бы. Дойти, что ли, до той кофейни?»

И она пошла.

Ей казалось, что она пошла. Она кажущеся шла, а вокруг неё собирались кажущиеся люди. Вот, кажется, бабушка. Плохо уже её помнила Галина Георгиевна, только платок чёрный с подвыцветшими крупными цветами. Но добрая, как бабушка.

— Куда ты, Галюнь, подалася?

— Да я на минутку, погреюсь чуть-чуть и назад.

— Не ходи, проморгаешь!

Вот как будто бабушка бабушки. Никогда не видела, а как будто знает её Галина Георгиевна. Руки натруженные, щёлоком разъеденные, шалёнку на голове ей поправляет, как маленькой, по щеке замёрзшей гладит.

— Обернись-ка, Галя!

Оборачивается Галина Георгиевна, а там все. До двенадцатого колена. Такая толпа, что всю улицу заполонила! Никаких домов на Инской бы не хватило, чтобы их поселить! Никаких бань помыться не хватит, никаких палисадников под цветы, ими посаженные, никаких дымов из печных труб — всё мало, мало! А её дом стоит как новенький: с наличниками, со ставнями, жёлтый ещё, солнечный, ни осени, ни зимы не знавший.

—– Спасибо тебе, матушка, за заботу! — говорит. — Поклонился бы я тебе, да не гнутся стволы лиственничные. Помолился бы я за тебя, да красный угол без икон. Заходи, садись к столу, кутью с черносливами есть будем.

В это время, немного в другом месте, шли другие дебаты.

— Она же наша!

— Одна из лучших! Хоть и чокнутая.

— Они напоминают мне собачников. Волонтёров, которые собаками занимаются. Те, правда, ещё более ужаленные люди.

— Собачникам мы помогаем. Иногда.

— Вот именно, Михаил Михайлович! А могли бы больше!

— Тут прямой конфликт интересов! И вообще, в таких вопросах не может быть монополии!

— Ну всё, хватит, она белая уже!

…И тут видит Галина Георгиевна: из-за толпы родни появляется сонм ангелов — какие тут иконы — САМИ! И говорят они голосом трубным:

— Вот же дура-то, дура! Вроде мелкая, а тяжёлая!

— Что ж вы ругаетесь, товарищи ангелы! — бормочет Галина Георгиевна, путаясь в юбке. А сил сопротивляться нет, и тащут её ангелы куда-то на свет. В светящийся окошками строительный вагончик. Заталкивают в тепло, да ещё и щёки трут бесцеремонно. В вагончик всем ангелам не влезть, один остался — в чёрной дубленке и с заломами между бровей.

— Чай держи! — сует чашку в руки, а пальцы-то не гнутся. — Ну, капец ты, бабуля, маку поела. Помри мне тут! Пей!

— Пью, пью. Спасибо! — Галина Георгиевна поняла уже, конечно, что ангелы ушли, и теперь она во власти злодея-прораба. Или всё-таки он тоже из них? Ну конечно, дождёшься! Ему бы только дома хорошие сносить.

— Где твоя полиция-то? — хыкнул прораб, разматывая шарф и оставаясь в тёплой, потрескивающей искорками флиске. — И не приедут они!

— Ну как не приедут! Приедут! И не таких побеждали! И бульдозеры останавливали! Сейчас чай допью и пойду дальше ждать.

Хочет встать Галина Георгиевна, а ноги как из стекловаты, мягкие, колются, отходят от мороза и не держат.

— Ладно, ещё посижу. С вами поговорю, скрашу ваше одиночество.

— Да мне тут одному прекрасно было, пока тебя не встретил! Тоже мне!

А в вагончике и правда было душевно. Лампочка под потолком, электрочайник, обогреватель — там снаружи, на морозе, звенят провода, бегут к электрическим столбам, чтобы принести сюда тепло. Тоже кто-то же придумал, спасибо ему.

Диванчик сюда узкий втиснули, с рыжей лохматой накидушкой — на нём и спать можно, столик раскладной, табурет. Радиоприёмник старенький, кассетный даже, кто-то с дачи, видимо, привёз раритет. По радио вдруг что-то русское, посконное до самой сердцевины.

— Мне малым-мало спало-о-ось, ой да во сне привиделось…

И пахнет теплом. Чаем, сахарным печеньем, шерстяным одеялом, то ли книгой, то ли деревом.

— Хорошо у вас. А диван-то, ой, какой мягкий. Садитесь сами, в ногах правды нет. Что ж вы на сторону зла-то перешли? Зачем вам этот грех на душу? Дом стоял, люди жили, другие мимо ходили, любовались — а вы сразу ломать.

— Да гнилой он. Гнилой! Аварийный! Балки провалились уже.

— Он со мной разговаривал. Как человек. Жизнь свою рассказывал.

— Так и со мной разговаривал! «Отпусти ты душу мою, Николаша, — говорит! — Не могу я уже больше держаться, совсем плох стал, того и гляди зашибу кого. Снеси меня от греха подальше, тяжко мне!»

— Ну а наличники какие, резьба!

— Ну и забрали бы свои наличники! А вы — тьфу! Не забрали — сами виноваты. Да решено давно. Снесу! — прораб встал даже с табуретки, махнул рукой перед окошком, замер на мгновение. И шторку задёрнул поплотнее.

— Да кого вы там снесете… Бог всё видит…

А за окном сверкнули как будто бы ищущие фары. И рыкнул мотор тихонечко там, у дома. Описали дугу по потолку слабые светотени. И всё. Только календарь на стене — с чёрно-белыми новостройками, разрывающими благодатное небо.

Галина Георгиевна спала на прорабском диванчике в маленьком вагончике под жёлтым строительным знаком с оборвавшимся и неизбежно падающим грузом.

Прораб врал, дом с ним не разговаривал. Дом вообще не разговаривал с лжецами.

Конец.

— Подождите-подождите! Э-э-э! Стоп!

— Не часто ли мы заседаем сегодня, товарищи?

— Да вы ж смотрите, что делается!

— Мы его послали, он её спас, чего ещё?

— Ну а дальше? А дом?

— А дом не спасти. Это эволюция: что-то уходит, что-то приходит. Так уже и не строят.

— Да это же настоящая красота! Благость настоящая! Такие наличники! Такая резьба! Можно я попробую, пожалуйста?

— Артем Гавриилович!

— Один раз!

— Тьфу на вас. Пробуйте.

И где-то снаружи, прямо у порога, залаяла знакомым лаем собака. Скрип шагов, голоса: «Тут была, да вон следы её, куда ей ещё деться», стук в дверь, и сразу обжигающим облаком врывается холод.

— Петренко здесь?

— Здесь я! — вскочила, теряя шаль, прикорнувшая Галина Георгиевна. Как из глубин ада на свет, глаза не видят, голова не понимает.

— Заявлять будете?

— Буду. Ой, буду, родненькие мои.

— Пойдёмте в машину. А вы, мужчина? Понятым пойдёте?

— Не пойду. Не видел я ничего. И тётеньку эту не знаю.

Прораб запер дверь, сел на табуретку, локти на колени. Задумался о своём, прорабском.

«Ай, брусничный цвет, алый да рассвет», — тихо пело радио, и от него струился золотистый и мягкий, как тепло от дыхания, свет.