Литературная страница. Вадим Сатурин

Сегодня в рубрике «Литературная страница» – рассказ Вадима Сатурина «Тормозок».

Сатурин – прозаик, выпустивший более 5500 экземпляров книг через личный блог, автор романа «SekTa: экзистенциальная драма» и множества рассказов. Сибиряк, выросший в военном городке, он пишет о том, что знает: о холоде, о выборе, о людях, оказавшихся на грани.

«Тормозок» – это история двух мужчин, Андрея и Шамиля, которые после крушения вертолёта в тайге оказываются в ситуации, где внешние обстоятельства почти полностью лишают их контроля. Но рассказ не о катастрофе. Он о том, как человек ведёт себя, когда привычный мир рушится и единственное, что остаётся,– это базовые, бытовые действия: развести костёр, разделить еду, перевязать рану, задать вопрос «нас найдут?» и услышать в ответ: «Конечно».

Вадим Сатурин, интернет-маркетолог по профессии и писатель по призванию, хорошо знает, как устроено современное продвижение текстов. Но в своей прозе он выбирает другую стратегию: просто честно рассказывать о том, как люди держатся друг за друга, когда вокруг только снег, ветер и неизвестность.

Вадим Сатурин родился в Новосибирске в 1989-м, вырос в маленьком военном городке на окраине мегаполиса– месте, где, по его собственному признанию, сформировалось то самое меланхоличное настроение, которое позже стало тональностью его текстов. Серебряная медаль в школе, технический вуз (СибГУТИ), студенческая газета, где окрепла тяга к прозе. Затем– аспирантура по философии («Онтология и теория познания»), диссертация, которая так и не была написана, но оставила после себя привычку мыслить категориями сущего, предела, выбора.

Науку Сатурин бросил, но не бросил тексты. Сегодня он интернет-маркетолог, человек, который зарабатывает продвижением чужих проектов, а свои книги выпускает самостоятельно: около 5500 экземпляров суммарного тиража, реализованных через личный блог.

В его библиографии– роман «SekTa: экзистенциальная драма», где психологический триллер сплетается с мрачной неонуарной эстетикой Сибири девяностых и нулевых, и множество рассказов, в которых автор неизменно остаётся в поле русского реализма– или, как сейчас говорят, русреала.

«Тормозок» – рассказ о том, что в экстремальной ситуации человек не превращается в героя или зверя, он остаётся собой. И этого, как показывает автор, достаточно.

Тормозок

Андрей не любил холод. В Сибири он прожил все сорок два года, но так и не привык, в отличие от южанина Шамиля, третий раз добровольно командировавшегося на Север. Или, как здесь говорят с «правильным» ударением, «на Северá».

– Тебе заработок, а мне – романтика. Я у себя все облетал. Горы, горы, солнце, солнце. Красиво, да. А здесь другая красота. Снежная, честно щас скажу, – с кавказским акцентом говорил он перед вылетом.

Обходя вертолет, Андрей по традиции коснулся его обшивки обручальным кольцом.

– Погодка дерьмо, – пробурчал он, закрыл рукой левый глаз и посмотрел на серое небо.

Все случилось быстро. Вертушку закрутило, запищали датчики, загорелись лампочки. Паника. Сердце забилось быстрее обжигающих слух аварийных сигналов.

– Падаем. Туда тащи, туда! Я этот вертолет в рот… – кричал Шамиль, но все было бесполезно.

– Да крутит его. Звездец! Мама!

Сначала было слышно, как металл врезается в деревья – громкий скрежет, словно невидимая рука проводит огромным консервным ножом по банке; потом Андрей влетел лицом в бортовую панель, и картинка перед глазами погасла.

Боли он не почувствовал. В темноте стало тепло, даже жарко. Застрявший в сознании крик Шамиля вперемешку с металлическим звоном постепенно вернули его в реальность.

Открыл глаза.

Рухнули где-то в тайге.

Упали куда-то в снег.

Смяли какие-то разнокалиберные ельники, кустарники.

Распугали тишину, пролив топливо и вывалив содержимое вертолета.

Андрею сразу за «мама» стало стыдно. Когда напарник бинтовал его разбитый лоб и разорванное веко, он думал только об одном: «Услышал ли Шамиль его крик? Почувствовала ли что-то мать за тысячу верст?»

– Не крутись. Э, я тебя бинтую или что? У самого, наверное, нога сломана.

– Уже два вколол? – дернув головой и посмотрев на маленькие тюбики с иглой, зачем-то спросил Андрей.

– Я им говорил: слушайте меня внимательно, лететь нельзя. Погода портится. Вот и попали, – слой за слоем кладя бинт, ругался Шамиль. – Вернемся, я его за шею возьму и об стол ударю. Вот так ударю. Жестко и больно.

– Не трать энергию, старина.

Андрей вновь посмотрел на небо. «Теперь не нужно закрывать рукой глаз. Может, я на один вообще ослеп? Сколько стоит глазной имплантат? Уйдут, наверное, все накопления. Женька расширяться хотела. К черту все. Небо отвратительное. Темно-серо-коричневое. Как грязная лужа в мегаполисе!» – мысли жгли воспаленный мозг.

– Лопал бы сейчас свой шашлык в Сочи. Не понимаю я вас, хоть убей, – зачем-то упрекнул Андрей Шамиля.

– Шашлык-машлык. Это хорошо, но семью кормить нужно. Прикинь, да, сколько мне мяса продать надо, чтобы столько же заработать.

– Так ты ж не за деньгами. Тебе ж романтика и красиво – по ебунам летать.

– Одно другому не мешает. Смотри, здесь сейчас с тобой говорю, скучаю по дому и солнцу. А дома — ничего не могу с собой поделать — сюда тянет.

– Понятно. А меня уже никуда не тянет. Я бы проспал век, – почувствовав сонливость, на выдохе сказал Андрей. Встряхнулся. Чтобы отогнать сон, надавил на больной лоб.

Шамиль плюхнулся рядом. Провел руками по бороде, пытаясь очистить ее от замерзших слюней и соплей.

Молчали. Каждый терпел свою боль. Андрей, снимая перчатку, пытался вправить вывихнутый мизинец, но холод побеждал, и он вновь прятал руку в меховую варежку.

– Галочку, говорит, ставь и распишись. Вот и все мои навыки выживания, – ухмыльнулся он, последний раз дернув за палец. Вскрикнул. – Крыса кабинетная, скормлю ему журнал, – злоба и обида поочередно одолевали напарников.

Снова тишина. Ветер, снег, тряпки и мешки на руки и ноги.

Холод только запусти — душу вытащит.

– Как жена с тобой мотается-то? – смотря, как Андрей собирает ветки и пытается сообразить костер, спросил Шамиль.

– Привыкла, наверное. Говорит, что лучше будет ездить, чем ждать. Я же еще пару раз, и все. Детей пора делать. А что за отец, который туда-сюда летает? И так полстраны космонавтов, геологов и моряков дальнего плавания. А по разным детсадам ребенка таскать, потом школам. И чего? Чтобы он мне в 18 лет сказал: «Папа, у меня из-за этих переездов проблемы с головой». Ну, то есть психологические. Они же сейчас вон какие прошаренные. Да и взрослеют быстро. Хочется это помнить, а не сраные коробы возить.

Костер задымил, затрещал, выпустил языки пламени.

Мужчины переглянулись и засмеялись.

Взяв по пустой коробке, из которой вытряхнули шмотье – в основном демисезонные спецовки, – сели ближе к костру.

– Правильно сделал, что не прямо у вертушки развел. Топливом воняет. Нос от крови прочистил и чувствую, как прет, – Андрей хлопнул по плечу Шамиля. – Давай периодически тряпки подбрасывать. Они коптят как надо. Заметнее будем.

– Отогреюсь. Еще раз рацию посмотрю. Аварийный, надеюсь, сам передался.

– Да кто его проверял. «Мишка» старая, – имея в виду вертолет, выпалил Андрей. – На подлодках буй заваривают, а у нас что? Мы же грузовая «Газель». Доставка из пункта А в пункт Б. Как самокатчики, только в небе.

– Э, перестань, брат. Помнишь, аппендицитного забирали? Умер бы, если б не рискнули. И сейчас за нами рискнут.

Сняв перчатки, Андрей поднес руки к огню. Он бы засунул их прямо в пламя, чтобы они отогрелись быстрее. Пальцы кололо, щипало. От вывихнутого мизинца боль шла по предплечью, через плечо прямо в висок.

– Может, вколоть? Ноет, не могу, – желая получить одобрение от напарника, сказал Андрей, но, вспомнив про ногу Шамиля, спросил: – Ты как? Держишься?

– Это не я держусь. Слава… обезболу!

– Я думал, слава богу.

– Бога не трогай, пожалуйста, сейчас. Просто ничего про него не говори. У него и без нас хватает. Грейся. Так падали, что вообще здесь сидеть не должны. Рацию смотреть пойду.

Андрей кивнул, стараясь не думать про обезболивающие в аптечке.

Ждали. Каждый думал о своем, отматывал события на час, два… полгода… годы назад. Миллионы вариантов не оказаться здесь.

В какой-то момент Андрей поймал себя на мысли, что снял капюшон и расстегнул куртку. Осознав это, вновь запаковался.

«Мы не так далеко, чтобы нас не нашли. Здесь не так убого, чтобы замерзнуть! Погоду бы получше».

Закурил, предварительно посчитав количество сигарет. Шестнадцать штук.

«Вернемся. Буду всегда пару пачек запасных брать. А лучше блок. Чтобы вообще про это не думать. Чертова вредная привычка. Костыль. Но согревает, отвлекает».

– Нет. Рация все. Шайтан, – ругался Шамиль. От боли по его лицу стекал пот. Он его смахивал рукавицей, чтобы тот «не запекся» в лед.

– Садись. Ногу на коробку закинь. Или как тебе будет легче?

Напарник бледнел.

– И так и так плохо. Хоть бери нож и отрезай. Без шуток. Я читал, как в Первую мировую делали. Палку в рот, стакан водки или спирта — и на живую пилили. А кость-то твердая, оказывается. Очень. Врач потел больше, чем несчастный.

– Жесть. Смотри на огонь. Обещаю, вколем, когда совсем невмоготу станет. Пока терпи.

– Дай закурить.

– Ты ж не...

– Дай, говорю…

Андрей подкурил, протянул сигарету желтым фильтром вперед. Шамиль затянулся, не закашлялся, выпустил дым.

– Хреново у нас дело, да? – спросил он, улыбнулся, сверкнув «золотым» зубом.

– Нормально. Замерзнуть не должны. С силами соберусь, еще дров притащу. Тряпки еще на ноги и руки намотаем. Если бы поцелее машину посадили, могли бы в ней как-то перекантоваться. Как эти в Андах. Правда, они потом трупы ели, – подбадривал и себя, и приятеля Андрей. Получалось скверно.

– Что у нас за темы, слушай. Давай сменим, да?

– Докуривай и лицо свое бородатое прячь. Нос отморозишь — не почувствуешь. По себе знаю.

Едкий дым от брошенного в костер тряпья щипал глаза. Было принято решение больше тряпки в огонь не кидать. «Отравимся быстрее, чем померзнем».

Каждый раз вставая с места и идя за ветками, Андрей чувствовал, насколько сильно ударился головой. Стоило сделать резкое движение, и картинка перед глазами отставала, темнела. Постепенно подступали головная боль и слабость.

Возвращался. Половину кидал в огонь, другую – откладывал.

– Надо спальники доставать, – предложил Шамилю. – Подумать, как костер поддерживать будем.

– Сделаем, – равнодушно ответил он, не посмотрев на Андрея.

– Кстати, у меня тормозок с собой.

– Чего-чего? – приподняв голову, переспросил Шамиль.

– Тормозок, говорю. Ты ж южанин и не знаешь? Ваше же слово. Короче, сейчас.

Андрей, едва не задев больную ногу напарника, полез в корпус разломанной вертушки. Достал рюкзак, из него – пакет.

– Вот. Тормозок. Жена собирала.

– Да что такое твой тормозок?

Контейнер. Фольга. Развернул.

– Перекус. Бутерброды с копченой колбасой и сыром. Ешь такое? Паек-то наш конкретно размазало. Если полная жопа настанет, завтра его как-то слизывать будем.

– Ай, тема! – оживившись, воскликнул Шамиль, снял рукавицу и дрожащей рукой взял кусок батона. – Тормозок-шмордозок, ошалеть просто! Что за чудо твоя жена, да. Вернемся — руки ей расцелую.

Засмеялись. Забыв про чай, жадно откусили сразу по половине.

– Четыре бутера, четыре вафли. Вредная штука сладости. Холестерин. У меня ж бляшка. А как здесь по холодам на авокадо и брокколи летать? У тайги никакой толерантности к веганству. Чай, кстати, тоже есть. Крышка от удара погнулась, но ничего не пролилось. Смотри, – Андрей, словно фокусник с цилиндром и кроликом, достал из пакета литровый термос, раскрутил крышку и налил черный байховый чай.

Вдохнул аромат. Запах пролитого топлива, сожженных тряпок отступил.

– С бергамотом сделала, мой любимый. Держи, братишка!

– Аж нога перестала ныть. Честно тебе говорю, – Шамиль сделал глоток, обжег верхнюю губу, облизнул ее и обжег второй раз. – Кайф, да. Почти курорты Краснодарского края.

– Ага. Еще бы в баньку, – кивнул Андрей, закурил, отминусовав в голове количество оставшихся сигарет. – Ешь медленно. Смакуй. И будем со спальниками разбираться.

– Андрей, нас же найдут? – спросил Шамиль. В его зрачках отражалось пламя костра.

– Конечно, – грустно ответил Андрей. – Да-да, конечно. Ждем. Все сейчас чего-то ждут. Главное – не замерзнуть. Им руку протянуть, и здесь мы. Протянули бы только. Вон какое небо. Но и не из такой задницы выбирались.

Ветер и снегопад постепенно усиливались. Холодало. Убаюкивало.

К разломкам вертолета подбиралась ночь.

<май 26-го>