Литературная страница. Дарья Чернявская 

В традиционной для медиа «Трамплин» рубрике «Литературная страница» мы знакомим читателей с произведениями современных авторов. В этот раз читаем вместе рассказ Дарьи Чернявской (Абрамовой), автора из Магадана, участницы литературных мастерских АСПИР, Всероссийского форума молодых писателей «Липки», члена Совета молодых литераторов.

Проза Дарьи Чернявской— это честный, негромкий разговор о взрослении, возвращении к корням и одиночестве в толпе, которое многие узнают с первых строк. Героиня рассказа «Желание» Ира, уставшая от московской суеты и безответных отношений, в канун Нового года неожиданно для себя летит в родной Магадан. Чернявская приметливо описывает северные реалии и тонко передаёт состояние человека, застрявшего между иллюзией близости и реальной тоской по дому.

Дарья Чернявская (Абрамова). Желание

В детстве у Нового года был запах маминого лака для волос. Мама готовила весь вечер, а потом впопыхах собиралась: натягивала колготки, платье, заливала лаком накрученные на бигуди волосы. Когда наступала полночь, все за столом принимались целоваться и обниматься, и Ира бежала к маме, такой непривычно красивой в атласном платье и с блестящими от лака волосами, чтобы обнять и поцеловать. Это тоже было непривычно, редко, по-новогоднему. Ира почти не обнимала маму просто так, без повода. Нежничать, ласкаться было не принято. Ира удивлялась, когда кто-нибудь из подружек заурядно говорил своей маме или вообще отцу: «Я тебя люблю». В их семье так говорили друг другу очень редко, по праздникам, и то не по всем.

А теперь Ире было тридцать два, и она уже двенадцать лет не встречала Новый год дома, в Магадане. И в этот раз тоже не собиралась. Но из-за Вовы утром тридцатого декабря она купила билет на вечерний рейс из Москвы в Магадан. Утром тридцатого декабря она устала ждать, когда Вова позовет ее к себе праздновать Новый год, и спросила в лоб про Вовины планы. Оказалось, что планы у Вовы были, он уезжал с друзьями за город. Иру с собой не звал. А ей казалось, что в этот раз у неё все серьезно.

В аэропорт Ира приехала за час до вылета, но все равно успела выпить несколько бокалов шампанского в зале ожидания и в самолет зашла слегка хмельная. На соседних креслах сидела молодая пара. Сперва девушка сидела у окошка, а парень посередине, у Иры было место в проходе. Ира заговорила с ними, поздравила с наступающим. Ей было плохо, и хотелось простого человеческого тепла. Парень ответил на ее поздравления, перекинулся с ней парой фраз. Они с девушкой тоже жили в Москве и летели к родителям на Новый год. Ира пожаловалась, что ей надоела Москва за двенадцать лет. Вечно куда-то бежишь, и все равно не успеваешь. Близких людей так и не появилось. Одиночество в толпе. Парень кивал, хотя Ира догадывалась, что это из вежливости.

Самолет набрал высоту, и Ира пошла в туалет. Долго смотрела на свое отражение в зеркале, смотрела себе прямо в глаза. Подступали слезы, но Ира не разрешала себе плакать. Еще не хватало реветь из-за какого-то Вовы. Таких Вов уже столько было, и столько будет. Так всегда мама говорила, когда Ира плакала в юности из-за парня. Эх, мама, мама, знала бы ты, сколько их и вправду случилось.

Ира вернулась к своему креслу и обнаружила, что парень и девушка поменялись местами. Девушка теперь сидела посередине, рядом с Ирой, и встретила ее весьма говорящим взглядом. Ира хорошо знала этот взгляд. «Моё. Не тронь». Ой, да кому он нужен. Ира села в кресло и натянула на лицо маску для сна. Слезы все-таки выступили, и маска слегка намокла. Ира подперла голову рукой так, чтобы, если слезы покатятся по щекам, успеть их стереть незаметно, но вскоре заснула.

Спустя семь часов Ира оказалась в Магадане в полдень тридцать первого декабря. С первого взгляда показалось, что здесь ничего не изменилось за двенадцать лет. Такой же аэропорт, как и был: серый, холодный. Такие же люди, тепло одетые, но без всякой претензии на моду. Мама с папой каждые два года прилетали к Ире в Москву, но в Магадане они выглядели иначе, не так, как в Москве. Как будто и они совсем не изменились, но в то же время постарели. Ира обняла их по очереди. Папа слегка чмокнул ее в щеку и едва заметно поморщился. Видимо, учуял вчерашнее шампанское.

— Провожала год перед вылетом с друзьями по работе, — Ира соврала легко и привычно. Она часто привирала родителям о своей жизни. Не рассказывать же о том, что друзей у нее почти нет, на работе лишний раз и говорить ни с кем не хочется, так ее все раздражают. Вот про Вову она тоже привирала. Говорила, что он познакомил её с родителями. На самом деле, конечно, не знакомил, он её и друзьям-то не представил. Говорила, что они подумывают съехаться. Только надо решить, как и где: она работает на юге Москвы, он на западе, какую-то надо точку выбрать, удобную обоим. На самом деле Ира приезжала к Вове по пятницам и иногда по субботам, и они спали вместе, а утром он варил ей кофе, и редко они ходили вместе пообедать или поужинать. И еще он присылал ей всякие смешные ролики из Интернета. Почти каждый день. И Ира верила, что однажды из этой точки они точно придут в ту, где Вова знакомит её с родителями и предлагает съехаться. Так что это не вранье, а так, отложенная правда.

Декабрьский мороз взбодрил еще сонную с перелета Иру. Она села в машину к отцу на заднее сиденье, как в детстве, хотя мама и предлагала ей переднее.

— Посмотришь хоть, какая красота по дороге, столько дома уже не была, — уговаривала мама, но Ира отмахнулась.

— Да и с заднего прекрасно все видно.

Дорога от аэропорта до города и впрямь была красивая: по обочинам высились лиственницы, черные длинные ветки щедро припорошены снегом. На горизонте виднелись вершины сопок, мягкие, круглые, напоминающие о конфетах «Родные просторы». Ира такие в детстве любила. Непривычно ярко светило солнце после серой зимней Москвы. Ира прикрыла глаза, и ее сразу сморило. Проснулась, когда машина уже остановилась у подъезда.

Весь двор был забит машинами. Папа филигранно припарковался в узенькое свободное место. Полная парковка иномарок смотрелась как-то вызывающе рядом с обшарпанной пятиэтажкой. Детская площадка напротив была почти полностью укрыта снегом. Людей на улице не было, но из чьего-то открытого окна играла музыка. Ире стало тоскливо от вида родного двора, и она почти забежала в подъезд, а оттуда скорее в квартиру.

Дома мама с папой уговаривали ее прилечь, но Ира отнекивалась, что все в порядке, она ляжет спать после двенадцати, чтобы сразу войти в режим, а не бродить потом ночами, как привидение. Обратный билет был у нее на шестое января, почти неделя вдали от Москвы, глядишь, за это время она перестанет думать о Вове. А пока Ира резала салаты с мамой на кухне, и терзала себя мыслями о том, что Вова не женится на ней никогда, никогда не будет воспринимать её всерьез. Скорее в Магадане зацветут розы в декабре, чем Вова женится. Ира тонко и злобно улыбалась от этой мысли, будто сама себя высмеивая: «А что ты, дурочка, думаешь, он растает что ли, как этот снег магаданский, который лежит по полгода, но потом все-таки сдается и тает в мае?»

Пластинка из таких мыслей кружилась в Ириной голове назойливой мелодией, и ее лишь слегка заглушал мамин голос. Мама рассказывала Ире про старых знакомых, ее магаданских подружек и учителей. Ире казалось, что, когда мама говорит про чью-то свадьбу, ребенка, внуков, в мамином голосе появляется особая нотка, будто мама подыгрывает мелодии с Ириной пластинки. Ира спросила у мамы, есть ли у них шампанское, и мама ответила, что есть, папа купил ящик, шесть бутылок, сразу на все выходные. Ира открыла одну и еще две убрала в морозилку.

К десяти вечера Ира пила вторую бутылку шампанского, но часовая разница творила странные вещи с её сознанием, поэтому она чувствовала себя абсолютно трезвой и очень бодрой. Стало казаться, что, может быть, всё ещё не так плохо и зря она списала Вову со всех счетов.

В Москве день был в самом разгаре, и до Нового года еще можно было столько успеть, а в Магадане уже взрывались первые фейерверки в черно-синем небе, с улицы доносился гогот нечувствительной к морозу молодежи, и в телевизоре пластмассово улыбались за бутафорскими столами российские звезды. Ира выложила в статус фото бокала шампанского и салатника с оливье. Подписала: «Уехала отмечать Новый год к родителям в Магадан. Что может быть лучше родного дома?» И теперь каждые пять минут проверяла, посмотрел Вова статус или не посмотрел. Думала, поздравит ли он ее в полночь? Позвонит? Вова статус не смотрел, хотя приложение показывало, что «Вова был в сети недавно». Стол был накрыт, мама пошла надевать праздничное платье, а Ира сидела и представляла, что сейчас делает Вова. В Магадане почти одиннадцать, значит, в Москве три, наверное, в офисе еще работает. А в четыре у них рабочий день заканчивается. Позвонит или не позвонит? Наверняка позвонит. Или хотя бы пришлет какое-нибудь смешное сообщение.

За столом мама с папой передавали друг другу тарелки, подкладывали салаты. Узнав про приезд Иры, они заказали к празднику роллы. Мама аккуратно выложила их на тарелку для особенных случаев с тонко выписанными цветочками по краю, но, не найдя, куда перелить соевый соус, так и оставила его в пластиковой чашке. Чашка с соусом выглядела чужеродным предметом в этом хрустально-стеклянном убранстве, некрасивым и лишним. Мама положила по паре роллов папе и себе, а оставшиеся переставила поближе к Ире. Мама разламывала ролл вилкой пополам, и потом еще раз пополам, иногда помогая себе ножом, отчего туго свернутые квадратики превратились в месиво из риса и рыбы. А папа закинул их один за другим в рот, как пельмени, и даже будто не прожевал. Ира неловко наколола ролл на вилку (палочек не было, конечно), макнула в соевый соус и положила в рот. Привычное сочетание рыбы, соуса и риса совсем не напоминало о празднике, скорее наоборот. В Москве Ира заказывала роллы, когда не успевала готовить ужин из-за очередной запары на работе. Лосось, как и в Москве, оказался каким-то безвкусным. Ира положила себе две ложки майонезного оливье и кусок холодца, подлила шампанского в бокал, решив, что, когда вернется в Москву, устроит себе детокс-программу, заодно и сбросит чуть-чуть. Будет красивая и стройная, и Вова будет её любить.

Ира забыла придумать новогоднее желание, впрочем, она каждый год забывала. Под президентскую речь она тасовала в голове все нереализованные планы и мечты, как разобранную колоду, стараясь пропускать ухмыляющегося Джокера — желание, которое то и дело выскакивало среди других. «Пусть Вова меня поздравит». Ира сопротивлялась и скидывала назойливую карту обратно в колоду. «Неужели можно быть настолько жалкой, чтобы загадывать сообщение от парня в новогоднюю ночь», — ругала она себя. Сообщение от парня, с которым они познакомились на сайте знакомств и теперь виделись раз в неделю, и ни разу за несколько месяцев этот парень не подарил Ире цветы и не сказал ей, что она красивая. От парня, который уже десять лет жил в съемной квартире, где в ванной лежала потрескавшаяся кафельная плитка. От парня, который покупал поддельные брендовые кроссовки и уже обзавелся небольшим пивным брюшком. От парня, о котором Ира никогда не могла мечтать. Но сейчас ей было очень нужно, чтобы он, именно этот парень, поздравил её с Новым годом. Все эти мысли носились у Иры в голове, пока били куранты, но и к двенадцатому удару ее воли хватило только на отчаянное и короткое: «Любви хочу, любви». Заиграл гимн, и Ира, как в детстве, потянулась к родителям за новогодними объятиями и поцелуями. Гимн ещё звучал, когда они сели обратно. И вот в Магадане настал Новый год, а телефон у Иры молчал.

К половине первого она поняла, что по магаданскому времени Вова не собирается ее поздравлять. Тогда же кончилась вторая бутылка шампанского, и Ира вынула из холодильника третью, протянула папе, чтобы открыть. Папа заметно напрягся. «Я взрослая женщина», — подумала про себя Ира. Папа тоже что-то подумал, но бутылку открыл и ничего не сказал. Родители посидели за столом еще часок и засобирались спать. Ира, несмотря на то что не спала уже почти сутки, отказалась ложиться. Она решила дождаться Нового года по московскому времени. Вова всё ещё мог бы её поздравить, или она могла бы поздравить Вову, или не поздравить, а написать что-нибудь колкое, или не колкое, а мудрое, например: «Как бы ни было, а желаю тебе счастья в новом году», а себе загадать какое-нибудь другое желание, более оформленное, как учат на марафонах, чтобы любовь в новом году была взаимная и настоящая.

Ира сидела одна перед салатами, которые остались недоеденными; она пообещала маме сама всё убрать. Противный Джокер в голове улыбался широко и почти без издевки: «Да, Ирочка, расскажи мне, как здорово ты заживешь в Новом году. Как похудеешь, пойдешь в какой-нибудь книжный клуб и заведешь подруг. Как начнешь искать другую работу и будешь досрочно гасить ипотеку. Как перестанешь убиваться по всяким непонятным мужикам и полюбишь себя сама». Шампанское кислило и застревало в горле, глаза слипались, руки казались тяжелыми, но Ира то и дело поднимала телефон и проверяла, нет ли сообщения. К трем часам она уснула за столом под повтор прошлогоднего концерта, откуда вырезали все упоминания того года и звезд, попавших в опалу, а в остальном концерт был вполне еще пригоден, чтобы заткнуть им остаток новогодней ночи.

Ирина мама проснулась рано, встала с постели и пошла в зал, где был накрыт новогодний стол. Ира так и спала с телефоном в руке. На часах было без пяти восемь утра, но в комнате было еще темно, и освещал ее только экран телевизора и мигающая желтым гирлянда. Ирина-мама присела на подлокотник кресла рядом с дочерью, вздохнула, положила ей руку на голову и слегка погладила, будто стесняясь этой скупой ласки. «Дай, пожалуйста, моей дочери счастья», — она то ли молилась, то ли загадывала желание, — «дай ей любви, большой и настоящей, пусть её на руках носят, балуют, радуют, дай ей ребеночка, семью, пожалуйста, пусть она будет счастлива, пожалуйста, я ведь так ее люблю, так переживаю за нее». На глазах у нее выступили слезы, но она их привычно сдержала. Видимо, почувствовав кого-то рядом, Ира проснулась, выпустила телефон из рук и прижалась к маминой груди. Мама обняла её изо всех сил, так крепко, что Ире стало нечем дышать, и будто выдавила из нее, наконец, слезы. Ира заплакала. Теперь уже не сдерживаясь, и мама тихо заплакала в ответ. Далеко-далеко отсюда пробили полночь московские куранты.