«Всё то, чего сама уже не помню»: поэзия Виктории Беляевой

Сегодня в рубрике «Литературная страница» стихи Виктории Беляевой из Ростова-на-Дону. Это поэтический дневник расставания, описание того, как уходит не просто человек, а целая система координат, в которой прежде существовала жизнь.

Автор не рассказывает историю отношений напрямую, она собирает её из осколков: озябшие ладони, плавящийся бетон, утки на подтае, косточка, спрятанная в ладони. Здесь тишина оказывается громче слов, а умение отпускать не другого человека, но собственную привязанность к нему – еще труднее.

Виктория Беляева, историк по образованию, родилась и живёт в Ростове-на-Дону, пишет стихи и прозу. Лауреат Международного литературного Тютчевского конкурса «Мыслящий тростник», Международного конкурса современной духовной художественной литературы «Молитва», победитель ежегодной литературной премии «Антоновка». Публиковалась в журналах «Звезда», «Плавучий мост», «Дружба народов», «Сибирские огни», «Prosodia», «Кольцо А», «Интерпоэзия», «Дальний Восток» и других. Автор поэтических книг «Отпустите до темноты» (изд. «Стеклограф», 2024) и «Карман» (изд. «Каталист», 2026).

* * *

Кончалась ночь, качались фонари.
Ты приобнял по-братски: не реви.
Я свитер натянула и ветровку
и вышла, бросив: «Всё огнём гори!»

Пронзило утро синим золотым,
а мне хотелось тёплой темноты,
гармонии истраченной и робкой,
в которой настоящий даже ты.

* * *

И будет лето в ношеном плаще
тебя касаться кожею. Зачем
я ощущаю током красных клеток,
ещё твоей ладони грубый слепок?
Храню внутри. Как будто на плече
я трогаю его и глажу небо.

Что будет летом: голуби-вруны,
дым нашей встречи: жизни и войны,
где ссоры не взаправду, а для вида –
попытка жить, чихая на обиды,
в которых расслоимся я и ты.

Не этим летом, а другим подбиты.

* * *

И хочется в прохладу ручейка,
где мамина на темечке рука
лежит, и я лежу в её опоре.

Такие дни, что лето зноем спит.
Ленив и тягомотин праздный быт,
и ничего внутри меня не спорит.

Колышется дыханием песок,
и выбеленный солнцем колосок
спокойно на скользящем промежутке.

Вдруг кажется – жизнь сбудется ещё,
и бывший друг за опыт мой прощён,
как выпавший из детских снов мишутка.

* * *

Как я, как ты, как все твои слова –
касаньем оцарапана трава.
Тони во мне до первого второго.
Придумаю, что больше не мертва.
Я буду видеть, как ладонно снова
паденье красно-жёлтого раскола.

Тони во мне до гроба сентября,
который болен падалью себя.
Зачем дождим и радуемся тупо?
Как небо люди-дворники коптят
и посыпают лето пеплом трупов.
Ты мне киваешь и смеёшься в губы.

* * *

Когда все принципы твои
на вкус пластмасса, гуталин.
Когда сама я в тексте точка.
Злюсь на себя шершавой строчкой,
мазком безумия Дали.

Тогда я думаю о дне,
когда я корчилась на дне.
Твои ко мне тянулись руки,
я их ловила как окурки,
затяжки в маленькой войне.

Какая пошлая тоска –
ответы прошлого искать,
а режет не от этих счётов.
Всё хорошо. Забудь. О чём ты?
Мой пистолетик у виска

тебя не тронет. Время тронет.
Твой мир в геенне не потонет.
К земле прижавшись как ко мне,
ты улыбнешься жалом в снег.
И я верну любовь в патроне.

* * *

Рана зимы мне осталась заплаткой чуткой,
воды сквозь лунки просвечивались, качались.
В жиле реки целовались и жались утки.
Мы их кормили хлебом, они молчали.

Я никому бы об этом не говорила,
только бы утки лишь нашими оставались.
Близкими были снежинки, мосты, перила
и на скамейке чужая признаний запись.

Не было ссор, расставание мартом вышло.
В куртке твоей засыпала, как снег, под утро.
Я бы спросила, но ты меня не услышишь:
кто теперь кормит за нас на подтае уток?

* * *

Не пиши в этот город, которого нет,

белый дым, бывший дом, прежний прожитый бред.
Только пальцы твои на повторе моём.
Не пиши мне письмо, не бросай в водоём.

Рваной кожи фантом холодеет уже.
Я живу далеко – на пустом этаже.
Вместо окон и стёкол – разбитый узор.
Почтальон переехал, ничей ревизор
доживает и листья сжигает внутри.
И горит. До сих пор что – не ясно, горит.

* * *

Так плохо будто хорошо,
так хорошо, что плохо.
Мне в руки выронив грешок
накидкой в стиле бохо

весна легла и не идёт,
целует талым почву.
Сосед – запойный идиот
себя в дожде полощет.

И лесополоса стоит –
себя листвой спасает.
И небо тянет бледный кит,
пока иду босая.

Иду и стыну как тоска,
в меня струится вишня.
Я знаю, кит меня искал,
и небо стало ближе.

* * *

И косточкой, запрятанной в ладони,
лежу в тебе, а кажется в бетоне.
Не выпрыгнуть, не броситься к земле,
и день потух, как будто бы ослеп.

Безветренно, и время вышло в город.
На градуснике Цельсия за сорок.
А между строк и пальцев всё, что есть,
пока мы здесь – и это будет здесь.

И плавится бетонная основа –
так, вопреки, восходит солнце снова,
опровергая право на закат.
И против стрелок в нас восходит сад.

* * *

Мне не осталось грусти – я просила
хотя бы часть как меру облегчения.
Роняло солнце в лужи апельсины,
апрель чертил горячее течение

упрямых почек. Возвращалась стая.
Ловить бы ртом разбуженную свежесть,
а я жалела снег, что он растаял,
и что заката образ неизбежен.

Заменой грусти бабочка летела,
сквозь мой фантом, его не замечая.
И первоцвет казался ложью белой
как мёртвый снег, такой живой в начале.