В мастерской художника. Сергей Лисица и Ольга Горбунова

Они оба — из семей художников. Оба окончили художественно-графический факультет Омского педагогического университета. Оба — члены Союза художников России. Казалось бы, у Сергея Лисицы и Ольги Горбуновой одна школа, одна среда, одна профессия на двоих. Но это две совершенно разные вселенные. Его мир — история, точность деталей, старинные вещи, в которых оживают смыслы. Её мир — чувства, тайна и непознанное. Как эти миры уживаются в одном доме и почему их картины притягиваются друг к другу?

Квартира-мастерская

Одну комнату в собственной квартире Ольга и Сергей превратили в мастерскую. Ширм и перегородок внутри нет, но незримая граница существует. С одной стороны работает Сергей, с другой — Ольга. У каждого своя половина, свой ритм, свой творческий порядок — или беспорядок.

«Обычно у нас в мастерской разбросаны игрушки. Мы уже даже немного руки опустили, потому что элементарно не успеваешь убираться. У нас двое детей, младший очень любознательный. Вчера я для антуража повесил на стену картину, а сегодня он подходит и говорит: «Пап, это же нарисован наш фотоаппарат!» Я ему: «Точно, это дедушкин, старинный». Смотрю, а он уже крутит его в руках, и — хоп! — разобрал, а потом и собрал. Я и сам даже не знал, что так можно», — рассказывает Сергей Лисица.

«Моё место в мастерской поскромнее. Вот здесь, у окна. Я рисую, и ребёнок со мной рядышком иногда — для него тоже место есть. По завершении работы я свой «чемоданчик» закрываю, а Сергей открытым оставляет. Просто были моменты, когда сын брал краску и рисовал на картине, на мебели или стене, где-то ещё. А масляную краску не так-то легко стереть», — уточняет Ольга.

В мастерской много старинных вещей, и почти каждая рано или поздно становится героиней картины. Один самовар, по словам Сергея, 1926 года, начала советского времени, а второй — царский, дореволюционный. Его нашли, когда разбирали старый купеческий дом рядом с фабрикой «Большевичка». Там отец Сергея работал художником-оформителем. В самоваре оказались царские деньги, и отцу подарили и самовар, и несколько бумажных купюр царского времени.

Сергей: история и детали

«Когда я отдыхаю после больших картин, а идеи для новой крупной композиции ещё нет, делаю небольшие работы, что-то вроде зарисовок: поставлю самовар или фотоаппарат, нарисую. Но просто фотоаппарат или самовар как этюд мне неинтересны. Из этого надо сделать именно картину, потому что у каждого предмета есть своя история, и хочется о ней рассказать. Тот же фотоаппарат: я сразу залез в интернет, посмотрел, что означают надписи на нём. Оказалось, производство фотоаппаратов в СССР началось, по-моему, с 1930 года».

Лампада

«У нас дома есть старинная лампадка. Антикварная, дореволюционная, даже не знаю, какого века, с вмятинами, пробоинами. Одна из них, возможно, от пули. Лампадка древняя, настоящая, её где-то отец Ольги покупал, он ценил антиквариат.

Были ещё дома советские статуэтки, но теперь остался только бульдог (Ленинградский фарфоровый завод). Я их забрал, когда дедушки не стало. А потом прихожу как-то домой — все мои притихли. Я говорю: «Что случилось?» Говорят: дети в футбол поиграли… разбили две фигурки. И главное, взяли, собрали осколки и выбросили. Я им: “Вы что? Я же из тысячи осколков всё склеил бы, потому что это не просто статуэтка, это история, это память”. Ну хорошо, что я их все успел зарисовать, чтобы какая-то история осталась». 

Наполеон

На фоне картин, где живут своей тихой жизнью старинные предметы, работа о Наполеоне выделяется сразу — и размерами, и образом. Многорукий, танцующий на военном барабане, это не просто исторический персонаж, а точка, в которой сошлись размышления художника о власти, судьбе, разрушении и созидании.

«Это новая работа. Она называется «Наполеон». Это моё, возможно, немного оригинальное видение этого образа. А те, кто знает мои творческие работы, знают, что я увлекаюсь восточноазиатской тематикой. Мне интересен Восток, буддизм и индуизм. Вот, к примеру, Шиву я рисовал уже много раз. Это индуистское божество, которое символизирует одновременно и разрушение, и созидание: чтобы построить нечто совершенно новое, надо разрушить старое. Довольно страшное, пожалуй, божество — и разрушает, и созидает.

Вот и образ Наполеона для меня неоднозначный. Мы все знаем, что его называли чудовищем. А с другой стороны — человек из самых низов стал императором и владел практически половиной мира. В двадцать четыре года – уже генерал. Он был артиллерист. Когда ему дали командовать расчётом, он приказал убрать все заграждения. Стояли в полный рост и вели огонь. Именно этим мужеством он завоевал колоссальное уважение. А когда его отправили командовать разложившейся армией, он навёл там порядок — потому что обладал феноменальной памятью, держал в голове все сметы.

И есть ощущение, что им двигала какая-то невероятная энергия. Он спал по четыре часа и продумывал сражения в голове. Отсюда этот ряд сокрушительных побед. Судьба его берегла: вокруг него гибли адъютанты, солдаты, лошади, а он оставался цел. Поэтому у меня и появились знаки — глаз на руке, оберег. А когда он родился, пролетала комета. И он сказал: когда буду умирать, в небе будет та же комета. Так и случилось. Он говорил, что всё в своей жизни предвидел.

Несмотря на всё горе и смерти, он был рыцарем, был благородным. Личность неоднозначная. И мне захотелось показать его танцующим. На барабане, на военном. Причём это барабан именно французской армии, с двуглавым орлом».

Сквозь радужные очки

«Здесь Наполеон в совершенно другом амплуа. Совсем иной образ. Картина называется “Сквозь радужные очки”. Живой Наполеон в этих непонятных очках, а рядом — солдатики, как детские, бумажные. И вокруг праздничный салют. Для него война — праздник: фейерверк, ядра летят… — добавляет Сергей. — А потом я подумал: почему радужные очки? Заглянул в интернет, узнать, какое у Наполеона было зрение. Выяснилось: плохое, он носил очки. Ни на одном парадном портрете их нет, а очки были. Стал копаться в истории дальше — оказалось, когда Наполеон пошёл в египетский поход, он заказал для армии двести тысяч солнцезащитных очков. Позаботился о солдатах. Их специально закоптили, покрыли лаком — видно было плохо, но глаза защищали. И форму очков я взял именно с тех исторических, которые нигде не фигурируют на картинах».

Маяковский

История — ключевая тема для Сергея. С особым вниманием он рассматривает фигуры, которые переламывали время. Среди них — поэты начала XX века.

«Личность Маяковского мне тоже западает в душу. Он производил впечатление очень умного, развитого, эрудированного человека. Не скажу, что мне его поэзия близка, но с удовольствием могу прочитать эти рубленые короткие фразы — они в памяти оседают. «Я поэт, и этим интересен». Очень амбициозная личность.

Мне интересен типаж, потому что и Маяковский, и Есенин были иконами стиля. Они ходили модные, красивые, в цилиндрах, с тросточками. Маяковский, когда только начинал, придумывал себе образ: просил сшить яркую кофту, бывало дырку на одежде прикроет ярким платком — и готов, можно выступать. С него брали пример, а он просто дырку закрывал. А позже, когда стихи приносили гонорары, заказывались дорогие заграничные костюмы. И Маяковский, и Есенин стали законодателями мод — и в слове, и в одежде», — объясняет он.

Ольга: чувства и символы

Одна из важных тем в работах Ольги — женские образы. Рядом на стене — Лилит, первая жена Адама, и Ева.

Лилит

«Образ Лилит — первой жены Адама. Я читала, что они сделаны из одного материала, от Бога. Но ещё я слышала, что Адам был создан из земли, из глины, а Лилит — из огня. Лилит — это такой древний мифологический архетип. Архетип свободы, свободной женщины, зрелой, знающей, чего она хочет. Она, как будто никому не подвластна — ничто её не удержит. Если она чего-то захочет — ничто её не остановит. И Лилит не спрашивает разрешения, она просто уведомляет. Поэтому мне интересно было познать такой образ», — рассказывает Ольга.

Ева (Автопортрет)

«На этой работе — половина райского сада. А половинка — автопортрет (образ Евы). А почему половинка? Потому что мы из разных частей: есть видимое для окружающих и есть теневая сторона личности, которую никто не видит. Какую-то из них даже я сама, может быть, не вижу, — делится Ольга Горбунова. — Здесь яблоки, и райский сад. И в работе «Лилит» есть райские цветы, напоминающие птиц. Мне захотелось сначала создать их, а потом я решила прочитать, что символизирует этот цветок. Оказалось, что он и про любовь, и про свободу, и про рай, и про богатство — очень хороший символ, идеально подходит к образу яркой Лилит».

Навь

«Это мир сновидений, грёз — непроявленный, скрытый мир. Вообще серия работ “Явь и Навь” у меня возникла после посещения спектакля “Закрой глаза и смотри”. Там я услышала выражение “пучина многоглазая”. Меня так впечатлило это словосочетание, оно долгое время меня не отпускало. Как она может выглядеть, эта пучина многоглазая? Я стала делать зарисовки — родился этот образ.

Когда я написала эту работу, то поняла, что название “Пучина многоглазая” не подходит. Стала искать в интернете, читать статьи. Перечитала целую кучу, Нашла статью Ньютона, который пишет про Абсолютное пространство – там целая научная работа про восхождение к идее эфира. Интересно, в интернете я шла как по ниточке и находила статьи, которые откликались душе. Там я нашла, что древние люди воспринимали Навь как информационное поле, которое образно называли “Небесный Океан”. Навь – это то, что предшествует миру Яви, это мир неоткрытого себя, это мир неотчётливых ощущений, интуиции, предчувствий. Навь – синего цвета, Явь – красного, Правь – белого. И так я поняла, что нарисовала Навь». 

Явь

«Это тоже образ из славянской мифологии, обозначающее материальный, видимый мир, это связь с родом. И вот у неё кокошник в виде нейронной сети. В древности кокошники тоже говорили о биополе женщины. Кокошник — это ещё и защита. Цвета в этой картине тоже много значат. Красный и синий — это вообще цвета радости, когда они сочетаются вместе. Образы Навь и Явь у меня получились парными, вместе они создают равновесие. Есть ещё третья работа из этой серии — “Правь”. Это светлый, белый образ, она сейчас в частной коллекции», — добавляет Ольга.

Богородица

«Сюжет из жизни трансформировался в образ Богоматери с ребенком. Однажды мой Сын пришёл ко мне, положил свою голову на мои колени, я его погладила. Такое интересное, новое впечатление — дочь так никогда не делала. А он побегает, побегает, потом раз — опять ко мне придёт, чтобы я его погладила. И это вызвало ощущение невероятной любви, нежности и доверия. Ребёнок тебе доверяет и хочет внимания, ласки. И чувство было настолько огромным, что трансформировалось в такой вот образ.

А почему Санкт-Петербург? Мне очень нравится этот город. Я его запомнила ещё с музейной практики, когда мы ездили с институтом. В тот момент я общалась с девушкой, которая переехала в этот город жить, она рассказывала, сколько там всего происходит. Вот как-то так всё сплелось, синтезировалось в этом моменте».

Сергей и Ольга

У каждого свой способ настроиться на работу. Сергей включает колонку и слушает аудиокниги или исторические программы. Ольге нужна музыка — она помогает войти в нужное состояние.

«Я очень люблю аудиокниги. Работаю над картиной, слушаю какие-нибудь исторические очерки того же Радзинского — и вдруг хоп, новая идея. Быстренько делаю набросок, чтобы идея не ушла. Но это работает, когда уже всё сложилось и идёт техническая проработка. А когда нужно думать, когда что-то ещё не складывается — тут нужно одиночество, уединение, чтобы вообще никто не мешал. Мы друг другу не мешаем, это скорее дополнение. Один на своей стороне работает, другой на своей. Ольга, например, наденет наушники, что-то слушает. Я своей работой занимаюсь. Совместно творить – нормально, мы уже привыкли», — рассказывает Сергей.

«Для меня очень важно, в каком состоянии я подхожу к работе, поэтому я включаю музыку. Когда я начинаю творить, мне главное — настроиться и поймать состояние внутреннего огня. Чтобы передать это на холст», — уточняет Ольга.

Творческий стиль художников спутать невозможно. У каждого свой голос, своя оптика. Они очень разные. И всё же взаимное влияние существует — непрямое, но неизбежное, как воздух в общей мастерской.

Сергей Лисица:

 «Изначально я делал немного банальные работы — виды Омска, небольшие пейзажи. А Ольга у нас как раз первопроходец именно в плане смыслов. Я помню, она начинала делать работы с какими-то символами, небольшие, на дощечках. Я спрашиваю: «Оля, а что это?» И она давай рассказывать — смыслы, смыслы… Мне это показалось очень интересным. Думаю: а ведь мне тоже хочется не просто пейзажи, а что-то большее».

Ольга Горбунова: 

«Сергей всегда рисовал. Закончил институт, отслужил в армии — и делал пейзажи, натюрморты, портреты на холсте, маслом. А я после института лет на пять-шесть погрузилась в семью и не рисовала ничего. А потом, после смерти отца — в 2012 году его не стало — моя жизнь изменилась… Захотелось перенести на холст не то, что видишь, а то, что чувствуешь. Выложить сокровенное, чтобы освободиться. А когда увидела результат — почувствовала стимул продолжать работать».

Это творческое взаимодействие художников замечают кураторы выставок. Работы Сергея и Ольги, созданные порознь, в экспозиции всё равно оказываются рядом.

«А есть у нас такое — подстёгивание, чтобы друг от друга не отстать. Вот, например, один хотел полежать, а другой взял и рисовать начал. И тут уже и ты встаёшь к мольберту, чтобы, не дай бог, не отстать, — поясняет Сергей. — И вот мы уже где-то на одном уровне. Поэтому часто на выставках наши работы — они притягиваются, идут в унисон, поэтому их выставляют рядом».

Текст: Дарья Александрова

Фото: Александр Румянцев

Читайте другие материалы медиа «Трамплин» из серии «В мастерской художника»:

• Игорь Санин
• Иван Желиостов
• Антон Козлов 
• Михаил Пешкин
• Ольга Кошелева
• Алексей Якушин
• Геймран Баймуханов
• Анастасия Гурова
• Виктор Маслов
• Евгений Дорохов
• Дмитрий Сол 
• Амангельды Шакенов (в гостях у его дочери Жамили)
• Святослав Капралов 
• Николай Молодцов
• Ювелиры Ольга и Владимир Крышковцы
• Михаил Минин
• Сергей Прохоров